Я вышел на площадь. Из-за круглого сквера, грохоча на стрелках, приближался красный трамвай. Толпа скопилась на переходе. От стоянки одно за другим отъезжали бледно-зеленые такси. Я нерешительно двинулся по тротуару вдоль закопченных многоэтажных домов. Дойдя до переулка, остановился, подумал и свернул в него. Там было тихо. Ни души не было в переулке, только поблескивали булыжники в рассеянном сумерками свете редких фонарей, да бледными пятнами сквозь шторы размылись несколько окон в верхних этажах, и среди них неожиданно ярко светилось распахнутое настежь окно Людмилы.
Я остановился и прислонился к стене. Задрав голову, напряженно всматривался в освещенное ярким светом окно. Хотел закурить, но вспомнил, что у меня нет сигарет. Полез в карман за платком, но вспомнил, что и его я оставил у Людмилы. Шторы на окне были раздвинуты, и одна из них обвисла, наполовину сорванная с колец.
«Не было света, — подумал я. — Когда я уходил, были свечи. Зачем она зажгла свет? И почему она не спит?»
Я неуверенно направился к арке. Вошел. В подъезде было темно: свет с площадки третьего этажа едва проникал сюда. Я подошел к лифту, прислушался. Потом нажал кнопку и сразу же бросился к лестнице. Кабина лифта прогрохотала мимо меня вниз, когда я уже был на третьем этаже, и дальше я никого не встретил на лестнице. Остановившись перед дверью, я не сразу заставил себя позвонить. Прислушался — из-за двери не доносилось ни звука. Я воткнул палец в звонок — молчанье. Я из всей силы раз за разом стал нажимать кнопку.
— Кто это? — послышался из-за двери испуганный голос.
— Людмила! Это вы, Людмила? Откройте — это я.
Лязгнул железный засов — дверь открылась. Я вошел и остановился, прислонясь к косяку. Людмила стояла в пестром легком халатике с голубеньким купальным беретом в руке — видимо она только что его сняла. Я заметил, что телефонная трубка висит рядом с аппаратом на крючке. Я подошел, взял трубку — оттуда донеслись далекие длинные гудки. Я положил трубку на рычаг. Стоял, держал руку на трубке.
— Я забыл у вас сигареты, — сказал я, не думая о том, как глупо это звучит.
— Я пыталась дозвониться до вас, — шепотом сообщила Людмила, — когда вы...
— Правильно, — сказал я.
Оглядываясь на меня, она подошла к двери и заперла ее на засов. Я смотрел на нее. Она прошла мимо меня и, обернувшись, махнула мне рукой. Я пошел за ней.
В комнате она подошла к окну, взялась за штору и с виноватой улыбкой сказала:
— Я оборвала штору. Я чуть не упала со стула, — сказала она. Осторожно задвинула обе шторы, насколько это получилось.
Со стола все было убрано, только лежала пачка «Шипки» (мои сигареты). К шкафу были прислонены две диванные подушки, на диване была разостлана постель. Людмила включила торшер, погасила яркую трехрожковую люстру, подошла ко мне.
— Я забыл сигареты, — сказал я.
Она смотрела мне в глаза, и я опять увидел, как дергаются ее губы от улыбки, которую она не в силах сдержать, а темные глаза блестят так ярко, как будто они полны слез.
— Испугались? — спросил я.
Она прикрыла глаза и снова открыла их, и опять они как будто были полны слез. Я шагнул к столу, чтобы взять сигареты. Я шагнул — и она метнулась ко мне и обняла меня так крепко, как обнимают, когда еще не умеют обнимать. Она обняла меня, стиснула, прижалась — что я мог сделать? Мы целовались так, что чуть не задохнулись, Людмила.
Она отступила на шаг с той улыбкой, которая сходит с лица. Я наклонился и, взяв сигареты, положил их в карман.
— Я пойду, — сказал я сердито.
— Нет, — сказала она.
— Да, — сказал я.
— Нет, — сказала она.
Она стояла передо мной все с той же улыбкой. С той улыбкой, которая сходит с лица и никак не сойдет на нет.
— Неужели ты... — начал было я.
— Да, — сказала она.
«Ну, пеняй на себя, — подумал я. — Пеняй на себя», — сказал я себе.
Совсем недавно выключили фонари, и вот уже бледная полоса появилась в том месте, где была оборвана штора. Людмила встала и босиком прошла к противоположной стене, чтобы поставить пластинку. Это была «Токката и фуга Ре Минор» в исполнении Лионеля Рога. Я хотел было закурить, но раздумал — мне не хотелось шевелиться. Я засыпал или еще не засыпал, потому что, время от времени открывая глаза, чтобы взглянуть, как холодно мерцает в прозрачной темноте ее обнаженное тело, и скользя рукой по бедру, тогда, как все еще струилось и переливалось прохладными потоками и все это смывало, несло, растворяло, и, засыпая, я плавно трогался с места, и это было, как на корабле, который плывет... Прощай, Людмила.
