По счастью, у него был Ришельё. Кардинал намекнул итальянцам, что единственный способ ускорить дело — доверить экспедицию ему. Дождавшись аудиенции у короля, Соранцо и Контарини по отдельности выступили с этим предложением, чтобы король не заподозрил их в сговоре со своим министром, и вручили письменное представление на ту же тему статс-секретарю Бутилье для рассмотрения на Совете. И всё же Людовик медлил, поскольку сам хотел встать во главе армии. Тем временем генерал германского императора Колальто вторгся в Мантуанское герцогство и осадил его столицу, а испанцы захватили Монферрато; маршал де Креки тщетно испрашивал у герцога Савойского разрешение на проход своих войск.
В конце ноября Людовик XIII собрал Совет, изложил ситуацию и дал понять, что намерен отправиться в новый поход. Кардинал заговорил о приближении зимы, о «чуме» на юго-востоке, а главное — об отсутствии Месье: подвергать опасности жизнь бездетного короля — неоправданный риск. Лучше уж поедет он. Король не отказался от своих планов, но приказал Ришельё ехать вперед, а он через две недели будет следом, вот только примирится с братом. Он назначил Ришельё своим представителем и главнокомандующим, которому должны были подчиняться даже маршалы.
«Раз испанцы хотят войны, они получат ее по самые ноздри», — решительно заявил Людовик после заседания Совета. Войска спешно готовились к выступлению; король, склонившись над картой, вычерчивал наиболее удобные маршруты следования воинских частей и обозов (не будучи стратегом, Людовик прекрасно разбирался в тактике и в делах снабжения армии). Послу Савойи, сообщившему о перемирии в Мантуе и просившему отложить поход, было заявлено, что об этом не может быть и речи.
Двадцать девятого декабря во дворце кардинала давали балет в честь его величества и обеих королев. Вечером того же дня Ришельё, кардинал де Лавалетт, герцог де Монморанси и маршалы Бассомпьер и Шомберг выехали из Парижа в Лион.
— Я уверен, что ваше преосвященство отправляется через горы, чтобы установить прочный мир, — лицемерно заявил секретарь испанского посольства Навацца, явившийся «пожелать доброго пути».
— У вас неверные сведения, — ответил ему Ришельё. — Наш добрый король наделил меня полнотой власти во всём, кроме одного: вершить мир; так и передайте от меня Оливаресу.
В начале января Гастон вернулся из Нанси в Париж, заключив с братом «договор о ненападении». Мария Гонзага всё еще проживала во французской столице, в особняке Сен-Поль; но если она когда-то и мечтала о союзе с Месье, политические соображения возобладали: она не могла решиться на брак, не одобряемый Людовиком XIII, чтобы не навредить отцу. Их роман разворачивался совершенно в духе будущих трагедий Пьера Корнеля: чувство долга оказалось сильнее любви. Гастон приходил к ней дважды, 26 и 28 января, и у Марии достало сил сказать ему «прощай». Принц уехал обратно…
Первого февраля Ришельё был в Гренобле, откуда отправился в Сузу. Герцог Савойский не исполнял мирный договор. Кардинал отправил королю подробную записку, из которой следовало, что с Савойей надо действовать жестко, и получил одобрение монарха. 15 марта герцогу был предъявлен ультиматум, а в ночь на 19-е число королевская армия форсировала реку Дуар. Карл Эммануил отступил к Турину. Узнав, что из крепости Пиньероль вышел тысячный гарнизон, Ришельё немедленно отправил туда маршалов Креки и Лафорса, а затем для надежности поехал и сам. В воскресенье 29 марта Пиньероль стал французским. Это была огромная победа. Но герцог Савойский явил свое истинное лицо, стакнувшись с испанцами.
Людовик XIII, с середины февраля карауливший брата в Труа, не находил себе места, рвался в Италию, к своей армии. Однако именно сейчас в его жизни произошли важные события. В марте в Труа приехал двор. Анна Австрийская сияла от счастья: врачи подтвердили, что она беременна; муж всячески ласкал ее и спал с ней в одной постели. А тут и Гастон 17 апреля, наконец, явился из Лотарингии. Людовик сразу засобирался в Италию, однако совершенно неожиданно влюбился в Мари де Отфор, юную фрейлину матери. Ее бабушка, госпожа де Лафлотт-Отрив, в свое время была гувернанткой принцесс, она и представила двенадцатилетнюю внучку ко двору. Весной 1630 года ей уже исполнилось четырнадцать, это был белокурый ангелочек с незабудковыми глазами и жемчужными зубками, с молочно-белой кожей и румянцем во всю щеку. К удивлению двора, Людовик, казавшийся равнодушным к женщинам, страшно смущаясь, попросил позволения у матери «служить этой даме и говорить с ней», добавив, что у него нет «никакого дурного умысла». Мария Медичи стала пунцовой. «Разумеется, вы можете говорить с дамами и служить им, как любой другой дворянин».
