В коррекционном интернате, расположенном в здании бывшего монастыря, убивают мальчика инвалида. Старый парк, окружающий обитель, населен непонятными кровожадными сущностями, выползающими по ночам из своих нор для охоты. Тимур, парень- аутист проживающий в интернате, единственный, кто может общаться с сущностями. Ядвига — молодая учительница приезжает на работу в коррекционный интернат, здесь она найдет свою любовь и попадет в водоворот интригующий событий. Молодая учительница, помощник следователя и парень-аутист раскроют страшное преступление. происшедшее под сенью старого монастыря.
Старый парк стонал и охал, будто десятки павлинов, сложившие свои эффектные, красочно убранные хвосты, издавали резкие и отрывистые звуки, наводящие леденящий ужас. Есть поверье, что так, эти дивные птицы предвещают людям беду.
По темным аллеям, покидая свои логова, поползли омерзительные твари, полулюди, полузвери, рыча, огрызаясь и скаля пасти, настойчиво продвигались к дому.
Была глубокая ночь, все обитатели дома спали, гадкие химеры, почуяв свою безраздельную власть, заглядывали в окна, скреблись лапами о столетние стены здания. Самая наглая и злобная тварь, найдя лаз в помещение, протиснула свое ловкое, полное отвратительной грации тело, сквозь отверстие, проторяя путь менее догадливым, но еще более скверным, неповоротливым гадам.
Химера-вожак, отряхивалась уже в доме, преодолев узкую прореху в стене, обнюхивала воздух. Она замерла на мгновение, и выбрав нужное направление, двинулась вперед, заранее предвкушая вкус плоти и увлекая за собой свою гнусную, кровожадную братию. У одной из дверей, мерзость, в зверином обличии остановилась, толкнула передними лапами дверь и юркнула в комнату. Открыв широко пасть, зверина нависла над жертвой, не сдерживая гнилостное дыхание, а сзади, захлебываясь слюной от нетерпения, напирала свора безжалостных сущностей.
Девятилетний мальчик, с несуразно большой головой и чахлым, недоразвитым тельцем, лежал на кровати. Его широко раскрытые глаза, пронзительно синего цвета, были удивленно неподвижны. Перекошенный, набитый до предела хлебом рот застыл в предсмертной гримасе. Искривленные губы и глаза-озера, полные какого-то благостного изумления, входили в некий диссонанс, совершенно не соответствуя друг-другу, худые руки ребенка, лежащие поверх одеяла, сплошь усыпанного хлебными крошками, были сжаты в бледные, будто игрушечные, кулачки.
— Богдаша, — воспитательница тормошила мальчика за плечи, от чего его голова на тонкой шее, болталась из стороны в сторону, а изо рта посыпались кусочки белого хлеба.
— Анна Васильевна, — Ядвига забежала в кабинет директора школы — интерната, — У нас ребенок…,- она закрыла лицо руками, потом резко одернула ладони, — Богдан, кажется, умер!
— Что значит кажется? — директриса резко, будто сидела на пружине, поднялась со своего кресла, — Что ты вообще несешь?
Ядвига стояла посреди служебного помещения, как изваяние, не шевелясь,
— Что ты застыла? Звони медсестре! — заорала Анна Васильевна и бросилась вперед, критично наклоняя свой мощный торс и размахивая обеими длинными руками, будто, собиралась совершить многокилометровый лыжный марш-бросок.
Через несколько минут медсестра, худая женщина средних лет в максимально накрахмаленном по старинке колпаке, подтвердила наихудшие предположения.
— Вызывайте полицию, мальчик скончался, — объявила она, присев на стул рядом с кроватью ребенка, машинально собирая руками крошки на одеяле. Ядвига взглянула на Анну Васильевну, та стояла белая как стенка, — От чего он умер? — выдавила из себя директриса,
— Везде хлеб, — медичка пыталась скатать уже подсохшие крошки в единый мякиш, — Пусть выясняют следственные органы, нужно вскрытие производить, так сразу и не сказать.
Полиция приехала довольно быстро, усталый дознаватель, явный перфекционист, с синюшным подбородком, от чрезмерного увлечения бритьем, дотошно опрашивал Ядвигу, одновременно заполняя аккуратным почерком бланк протокола. Ядвига, как во сне, подписала протокол, и, стараясь не смотреть на уже накрытого простыней, тело мальчика, вышла в коридор.
Богдана погрузили в карету подъехавшей скорой помощи, старая Газелька обыденно рыкнув, съехала с грунтовки на асфальт и помчала свой скорбный груз в городской морг.
— Мы едем в Белокаменный, собирайтесь, — Семен Наумович навис над столом стажера, изобразив на своем лице крайнюю озабоченность. Олег Четвертинский, вчерашний выпускник юрфака, а на данный момент стажер следственного отдела районного центра, в сотый раз пожалел, что попал на стажировку именно к майору юстиции, Семену Наумовичу Кац.
Семен Наумович был лучшим следователем во всем районе, а возможно и крае. Карьеру Кац не делал принципиально, скорее всего предполагая ничтожность своих шансов имея определенными анкетные данные, работоспособность, при этом, он имел бешенную, и был, как говорится, истинным следаком, вот только характер имел желчный, саркастический, чтобы как-то компенсировать свои нерастраченные амбиции, правду- матку рубил он, витиевато приправляя язвительным юмором, невзирая на должности и звания. В отделе его держали только благодаря его высокому профессионализму и умению распутывать самые сложные дела. Выглядел Кац соответственно, как еврей- ювелир, без определенного возраста, из провинциального городка где-то в Малороссии. Рыжевато- пегие волосы, густо покрывавшие его череп, активно кучерявились на лбу, не хватало только длинных пейсов и кипы на макушке.
— Я готов, — стажер вскочил на ноги, упершись руками о край стола и с готовностью вглядываясь в небольшие, слегка раскосые глазки Каца,
