— Так знайте же, пан бурграф, что я тут по поручению лично его величества, потому что приближен к королю.
Белоскорский поклонился.
— Думаю, вы слышали мои требования? — спросил Хих.
Рыцарь, немного поколебавшись, ответил:
— Если я покорюсь, примете ли вы мои извинения за недостойный прием и позволите ли не отвлекаться от охраны спокойствия города? Я ведь даже не спрашиваю у вас соответствующей грамоты, а верю, как шляхтич шляхтичу.
— Конечно, — согласился Хих, — но при одном условии. Этой ночью в замок прибыла пленница и, как мне известно, находится до сих пор там, в тех серых, жутких стенах, которые гнетут ей душу и совершенно не подходят ее красе. Освободите девушку, и вы исполните свой долг перед королем. Милость его величества за это я вам обещаю.
— Надеюсь, вы знаете цену слова? — сказал рыцарь.
Якуб Шольц, который не пропустил из разговора ни одного слова, побелел как смерть.
— Конечно, пане комендант, конечно, — угодливо сказал Хих.
— И знаете, что, нарушив его, дворянин навеки предает позору себя и свой род?
— Обещаю еще раз, — нетерпеливо сказал граф, — только вернувшись в Краков, добуду для вас высокую воинскую должность.
— Дело не в том, пане, — возразил бурграф, — этой девушке, которая совсем не является пленницей, я пообещал, что без собственной воли она не оставит Высокого Замка. Итак, если она когда-нибудь окажется в ваших руках, то это будет означать одно из двух: или на то было ее воля, или вы до последнего камешка разобрали эту крепость и убили последнего драба.
Граф Хих воспринял такую дерзость вполне спокойно, однако говорить начал громче, так, чтобы его слышал толпа.
— Многоуважаемый бурграф! — сказал он, и его выразительности позавидовал бы любой актер. — Я не обратил никакого внимания на то, что вы разговариваете со мной, сидя верхом. В ваших словах почувствовалось сомнение, действительно ли я тот, кто имеет гораздо больше права чувствовать себя тут хозяином. Я простил вашу дерзость… Но дело, в конце концов, не во мне. Эта молодая особа, пользующаяся вашим гостеприимством, стала причиной скандала, который способен поставить под сомнение репутацию города. И это в то время, когда его величество Сигизмунд II собирался предоставить щедрые привилегии львовским купцам и ремесленникам.
Толпа недовольно взревела и двинулась к мосту. В тот же миг двое драбов позади коменданта выхватили мечи, и им бы непременно пришлось пустить их в дело, если бы Xиx одним взмахом руки не остановил горожан.
— Однако, чтобы сберечь чистой вашу совесть, — вел дальше граф, — и, что важнее, доброе имя города, я один готов пойти к этой отступнице и убедить ее отдаться правосудию, а потом…
— Панове, Христа ради! Что происходит?! — послышался отчаянный крик маленького человечка, что отчаянно пробивался сквозь толпу. — Христа ради! Именем короля, черт побери! Пропустите меня! Пропустите, бесово кодло! Ух! — тяжело вздохнул он, поравнявшись, наконец, с графом. — Белоскорский? Вы в доспехах? Какого черта? Разве началась война?
— Нет, пане староста, — ответил тот, — но у вельможи, который стоит рядом с вами, такой воинственный вид, что ничего другого, как надеть латы, мне не оставалось.
Староста поднял глаза на графа.
— С кем имею честь? — спросил он.
— Граф Хих, канцлер его величества, — последовал ответ с плохо скрытым раздражением, — и я буду благодарен, если вы не будете стоять у меня на дороге…
— Погодите! Как вы сказали? Канцлер? — переспросил староста.
— Именно так, вам не послышалось.
— Передо мной — коронный канцлер?
— Можете смело верить своим глазам.
— Да я бы с радостью, но… Кровь Христова… Не хочется думать ничего плохого про здоровье пана Яцека Замойского.
— Думайте про худшее! — безжалостно отрубил Хих.
Староста снял шапку и перекрестился. Тяжело вздохнув, он с горечью промолвил:
— Знали бы вы, что это был за человек…
— Я разделяю вашу скорбь, — лицемерно кивнул Xиx.
— Вся Польша разделяет мою скорбь, пане граф… Надо заказать панихиду. Когда, говорите, бедный Яцек отошел?
— Ровно месяц назад.
— Эх… А совсем недавно он писал мне: «Януш, в моих охотничьих угодьях под Жешувом в этом году много зайцев»… Сердешный Яцек… Недаром курьер в позапрошлое воскресенье был одет в темную одежду. То был знак!.. Что же, пусть себе радуется вся зверье под Жешувом, потому что в мире стало на одного несравненного охотника меньше… Ох-ох-ох, — продолжал сокрушенно вздыхать староста, — извините, вы сказали, когда был этот черный день? Когда умер мой друг? Мой дорогой Актеон?
— Горе беспощадно! — лицемерно воскликнул Xиx, — и ваш слух в его плену… Сказал, конечно, сказал. Ваш Актеон, ваш Аполлон, ваш Гиацинт умер две недели назад…
— Ох-ох-ох! Неужели от лихорадки? Ведь он был еще такой молодой!
— От французской болезни, пане Януш.
— Матка Боска!
— Именно так.
— Все равно, царство ему небесное!
— Ну, с этим я бы еще поспорил.
— Итак, канцлер теперь — вы?
— Я уже имел честь вам об этом сообщить.
— И все равно, — с внезапной суровостью сказал староста, — это еще не причина брать штурмом Высокий Замок.
— Думаете, я беру его штурмом? — ехидно сказал граф.
