— Так по крайности выглядит, — ответил тот, широким жестом указав на мещан, что толпились вокруг стен. Те, кто стоял ближе к ним, не пропускали из разговора ни одного слова, а те, что чуть дальше, — слышали меньше, однако целый час рассказывали все тем, кто вообще ничего не слышал. Наконец, среди последних расползлась молва, будто сам папа уже наложил интердикт на город. А если нет, то вот-вот это сделает. И все из-за той ведьмы, которая прячется в замке!
Только из-под Восточной башни слышался слабый голос нескольких монахов-францисканцев, которых, как щепки, сюда принес человеческий поток. Собрав еще не отобранные голодом силы, они выкрикивали: «Святая! Мученица! Ангел!» Их сразу же зашикали и прогнали.
— Итак, — сказал Хих, — я только что собирался зайти туда в сопровождении этого господина, — он ткнул на коменданта.
— А этот господин разделял ваше стремление оказаться внутри в его компании? — грозно переспросил староста, желая выглядеть достойно в глазах львовской шляхты и беспокойных мещан.
Граф любезно улыбнулся и, взяв старосту под руку, отвел того в сторону.
— Скажите мне, дорогой пане Януш, — молвил Хих, — но ответьте искренне, как на исповеди.
— Гм, я попробую…
— Это касается вашего долга.
— Тогда мне нечего скрывать.
— Тогда скажите, вы часом не жид?
— Упаси Боже!
— Не русин?
— Нет.
— Тогда, может, московит?
— Спаси меня Святая Пречистая!
— Итак?..
— Я с деда-прадеда поляк!
— Отлично!
— Я согласен с вами.
— Я радуюсь, потому что мы с вами одной крови. Крови сыновей великой державы. Вы любите отчизну?
— Конечно!
— Тише говорите и слушайте меня внимательно. Я прибыл сюда по поручению его величества, который надеется, что тут ему служат верно, как нигде. Вы нужны Короне!
При этих словах староста выпрямился и сделал попытку втянуть брюшко.
— В этих стенах, — продолжил граф, кивнув в сторону замка, — спрятано зло. Хрупкая девушка, которая на самом деле является…
— Ведьмой? — спросил староста.
— Кто вам сказал?
— Толпа, — честно ответил тот.
— Толпа так считает, и это хорошо. Было бы хуже, если бы это сборище знало правду. Нет, шановний пане староста, все намного хуже. Она шпионка!
— Ой! — вырвалось у старосты. — Московии?
— Не царя, а магистра.
— Ливонии?
— Да.
— Значит, она не ведьма?
— Держите это в тайне. Хотя лучше бы она была ведьмой. Сожжение для нее — самое легкое наказание.
— Я понимаю.
— Надеюсь, понимаете настолько, что не будете стоять на пути правосудия.
— Не буду. Вы хотите пройти к этой гарпии?
— Именно собирался.
— Ладно.
И снова выпрямившись, староста властно крикнул:
— Пане Белоскорский! Вы должны немедленно пропустить графа!
Комендант молча поклонился.
Толпа радостно взревела, когда граф вслед за Белоскорским двинулся к воротам. Папский интердикт казался уже не таким угрожающим, а королевские привилегии еще слаще щекотали воображение.
— Почему-то он мне показался австрияком, — пробормотал вслед староста.
— Это, вероятно, потому, пане Януш, — неожиданно вернувшись, сказал Хих, — что я довольно долго прожил в Вене и даже был на службе у императора. Впрочем, разве это мешает нашему делу, если в мире нет никого преданнее его величеству королю польскому?
— Отнюдь, — поспешил заверить староста, отметив про себя, что у графа необычный слух. Видимо, тот никогда не имел дела с артиллерией.
— Имел, — неожиданно сказал Хих, — артиллерия — моя слабость. Люблю я, знаете, это гениальное изобретение человечества. Одна искорка, и дрожит земля. Разве не чудо?
— Тьфу, пропади ты! — вырвалось у старосты. Рука его невольно потянулась к золотому распятию на шее.
Граф скривился, как от горькой редьки.
«Ну когда уже они оставят эту привычку?» — про себя пробормотал он.
— Как будто мысли читает, эге ж, пане староста? — молвил Тимофей Балабан, когда въездные ворота закрылась и мост был снова поднят.
— Черт побери, — процедил тот в ответ, — вот какие теперь на королевской службе. Как будто душу из меня вынул… Пойду я отсюда, епископ и так всем руководит…
По ту сторону стен было напряженно тихо. Драбы молча стояли каждый на своем месте, готовы ежесекундно взяться в оборону. Тихо было даже в пекарне… Спекши вдоволь хлеба, кухарки уныло сидели, не уверены, скоро ли вернутся к привычному делу.
А что же Ляна? На рассвете она проснулась, хотя сон ее едва ли можно было называть сном. Однако, как ни странно, но жгучая дремота таки прибавила сил. И когда комендант попросил разрешения зайти, девушка была бодрой, хоть и бледной.
Сквозь открытое окно доносился шум толпы. Отдаленный, но четкий в утреннем воздухе. На лице же Белоскорского не было и тени волнения. Он казался беззаботным и с радостной улыбкой поклонился своей гостье.
— Приветствую вас, очаровательная панянка! — сказал бурграф. — Предостерегаю, солнце — завистливое светило, а потому смотрите, попадете в число его соперниц!
Девушка ответила грациозным реверансом и, как требовали обычаи того времени, заслышав комплимент, опустила глаза, но быстро их снова подняла, чтобы пристально вглядеться в коменданта.
