— Что за город впереди? — спросил Гепнер, выравниваясь в седле.
— Унгвар, — ответил тот, — мы ненадолго остановимся в предместье, а потом двинемся дальше.
— Куда?
— Увидишь… Стерегите его, болваны! — кликнул он песиголовцам. — Потому как еще раз убежит, я с вас шкуру сдеру!
Те так прижали пленника со всех сторон, что он аж почувствовал вонь грязной потной шерсти.
Преодолев так еще с полумили, они остановились у одинокой корчмы, что по-воровски мигала двумя подслеповатыми оконцами. Рядом заблестела река, и часть всадников подались напоить лошадей. Остальные вместе с Иштваном, что держал за локоть связанного Доминика, зашли внутрь.
Сначала показалось, будто там не было никого, кроме четырех московских купцов, что, заливаясь водкой, упражнялись в злословии. Но из темного угла вдруг вышел человек в рясе.
— Приветствую вас, отче, — промолвил Иштван, — рад, что нам удалось встретиться в условленном месте.
— Да, — ответил служитель церкви, в котором Гепнер узнал епископа Либера, — хоть в мои лета уже столько не ездят верхом.
Все трое сели за стол, и заспанный корчмарь, что вылез невесть откуда, поставил перед ними кружки с вином.
— Пей, Доминик, — толкнул его мадьяр, — это придаст тебе сил.
Тот не заставил просить себя дважды и, схватив кружку, жадно выпил все до капли. Стало и вправду немного лучше.
Епископ и Иштван молча переглянулись. Либер обратился к мадьяру:
— Как здоровье его милости князя Острожского? Вам удалось получить аудиенцию?
— Удалось, — ответил тот, — князь чувствует себя хорошо. Так же, как и очаровательная София Елецкая, что уже находится под его опекой.
Гепнер встрепенулся, однако собеседники, казалось, этого не заметили.
— Я слышал, однако, что султанский пес, крымский хан, стоит с ордой под Меджибожем и требует отдать девушку туркам, — отметил епископ.
— Не волнуйтесь, отче, — с улыбкой ответил Иштван, — я верю в княжескую мудрость. Он сумеет передать ее графу Другету. Кстати, как чувствует себя его светлость?
— Граф также здоров. Ждет вас в Невицком еще этой ночью, — сказал Либер.
— Вы с нами, ваше преосвященство?
— Я на рассвете отправляюсь, в Лемберг. Там еще до сих пор не завершено дело одной еретички, — тут епископ холодно глянул на Доминика.
Тот ответил ему взглядом, полным презрения и ненависти.
— Ну вот, мой друг Людвисар, — кротко сказал венгр, — вскоре дело будет только за тобой. В Невицком уже готова для тебя мастерская, и лучшие помощники помогут тебе воплотить в жизнь замысел великого мастера. Ты сотворишь нам то адское оружие.
— А что дальше? — спросил Доминик, чувствуя, как нутро его леденеет от ужаса.
— Мы освободимся от турок и наведем порядок в Трансильвании, — сказал Иштван, — разве не благородная цель?
— А князь Острожский?
— Все будет зависеть от того, как он поступит с польским монархом. Тот скоро будет в его руках, — повел дальше мадьяр. — В конце концов, стоит ли тебе так проникаться судьбой Европы?
— Твой замысел не стоит и гроша без Ангельской Крови, — сказал Доминик. — А камня, похоже, у тебя нет…
В глазах венгра вдруг вспыхнул адский огонь.
— Думаю, вскоре ты охотно расскажешь мне, где он, — процедил Иштван. — Кстати, ваше преосвященство, — обратился он к епископу, — очевидно, вам следует поторопиться с тем делом в Лемберге. Тогда, вероятно, наш друг Людвисар будет более почтительным.
Либер скривился в насмешливой усмешке и, прошептав что-то мадьяру, поднялся и исчез в темноте. Тот кивнул в ответ, а через минуту подал знак трогаться.
В седле Доминик вдруг почувствовал, как веки его налились свинцом и открыть их стало невозможно. Только раз он открыл глаза, увидев перед собой темную реку, в которой мерцали огни переправы. Во рту почувствовался препаскудный вкус какого-то зелья и вина.
— Сукины дети, — прохрипел Гепнер, — нарочно мне чего-то подсыпали, чтобы я не помнил дороги… Сукины дети…
С этими словами он снова погрузился в беспамятство, навалившись грудью на конскую шею.
Пробуждение было тяжелым и жгучим, как с похмелья. Доминик оказался в тесной комнатке с небольшим окном, сквозь которое щедро лился багровый свет. Руки уже не были связаны, но следы от веревки вспухли и саднили. Поднявшись с твердой кровати, Гепнер огляделся вокруг.
На стенах висели потертые ковры, но пол оказался чистым, следовательно, кто-то ее таки подметал. Рядом с дверями стоял старый рассохшийся сундук, являясь скорее прибежищем для крыс, чем хранилищем для одежды и другого нехитрого скарба. Под окном примостился грубо стесанный стол, на нем — кувшин, рядом краюшка хлеба и кусок сыра.
Увидев эти нехитрые яства, Доминик проглотил слюну, и только воспоминание о проклятом зелье сдержало пленника от того, чтобы не накинуться на все сразу. Есть хотелось немилосердно. Подойдя к столу, он прежде всего заглянул в кувшин — там была вода. «В конце концов, теперь уже можно не бояться. Я им нужен живой и в сознании», — подумал Людвисар и жадно взялся за хлеб и сыр.
