Лютая охота полностью

– Ну, нашел что-нибудь? – нетерпеливо спросила Самира.

– Конюшни…

Все замолчали, обдумывая эту новость.

– Не будем делать поспешных выводов, – предостерег он, догадываясь, какой вопрос сейчас услышит. – В этом районе много центров верховой езды.

Но в глубине души он уже знал: это здесь. У него больше не было ни малейших сомнений. Оставалось убедить судью.

Кьевер наблюдал за ними в бинокль ночного видения. В машине он насчитал четырех человек. Адъютант генерала моментально записал номер автомобиля. Но он и так знал, кто они такие.

Он мог бы сейчас покончить со всеми четырьмя, и они не успели бы даже понять, что с ними происходит. В прошлой жизни Кьевер был снайпером и служил под началом генерала. Служил двадцать лет. Тогда генерал был еще полковником. Для него он стал вторым отцом. Примером. Судьей. Жизненным ориентиром.

На протяжении всей своей военной карьеры Кьевер был более предан Тибо Доннадье де Рибу, чем армии. Таких случаев, когда солдаты подчиняются прежде всего командиру, то есть человеку, а потом уже уставу, в армии достаточно много.

Он сдвинул на лоб устройство ночного видения и повернул обратно. Пробравшись сквозь кусты и перейдя шоссе там, где его не могли заметить полицейские, он вошел в замок через потайную дверь.

Они возвращались в Тулузу. Уже настала ночь, и вдоль дороги загорелись редкие фонари. Позади остались опустевшие поля и холмы, тонущие в темноте точно так же, как тонули в начале времен.

Сервас посмотрел в окно, но не увидел ничего, кроме своего отражения. Усталости он не чувствовал. Он думал о человеке с синими глазами, который жил в замке. В Википедии не было его портрета. Вместо него была надпись: «Мы будем рады любой лицензированной фотографии». Но Самира его уже описала Сервасу: худое лицо, поджарый, видимо, высокого роста (Самира видела его только сидящим). А глаза обрисовал и ресторатор, и Муса в разговоре с Арианой.

Мысленный образ уже сложился в мозгу Серваса.

Именно он и оказался врагом. Человек, с которым они столкнулись, был не просто подозреваемым: это был противник. И противник опасный. Опытный военный. Выходец из старинного католического рода, он вырос в той Франции, которой больше не было, и превыше всего ставил родину и честь. Но Сервас не забывал, как он ополчился на Мусу Сарра и Кевина Дебрандта. Одного он травил, как обыкновенную дичь, а труп второго выбросил на мосту. По мнению Мартена, он тем самым отрекся от всех ценностей, которые вели его по жизни. И, возможно, это были не первые его деяния.

Кто еще, кроме Лемаршана, был с ним? Сколько из них служили в полиции, в жандармерии, в армии? Сколько у него было пассивных и активных соучастников? Сервас уже знал, что один из них служит в полицейском управлении.

Такие люди, как он, процветали на глубоких трещинах, которые разламывали страну. С каждым днем их становилось все больше, им был нужен хаос, обрушение, чтобы потом, как они надеялись, силой захватить власть, которая, от выборов к выборам, уходила у них из рук, потому что избиратели отказывались за них голосовать. Это общество находилось на грани взрыва. Скреплявший его цемент рассыпался на глазах, а сидящие в засаде группировки только и ждали момента, чтобы разрушить последние стены. Эти группировки преследовали разные цели, но проект у них был один: свергнуть все власти на местах, включая власть демократическую. Это, безусловно, была проблема общая, но та проблема, что относилась только к нему здесь и сейчас, состояла в том, что синеглазый человек и его приспешники спровоцировали смерть Мусы Сарра и умертвили Кевина Дебрандта. А возможно, заодно и Ромэна Эймана, Лахсена Хениша и Нельсона да Роха. В его задачи входило арестовать убийц. Все остальное было вне его компетенции.

Луна спряталась за облаками. За рулем сидела Самира. Эсперандье и Кац притихли на заднем сиденье. Сервас говорил себе, что развязка совсем близко. Он чувствовал ее по быстрым толчкам крови в венах. По тому, как расширялось время, и все, сидевшие в машине, постепенно становились частью его самого.

Было восемь вечера субботы, 31 октября.

Он вошел в квартиру. Снял пальто. И услышал уличный шум, который доходил до прихожей: Леа, должно быть, открыла застекленную балконную дверь, чтобы проветрить. А когда вошел в гостиную, то понял, что так оно и есть, вот только шум совсем не похож на тот, что доносился из открытого балкона раньше. У него возникло впечатление, что он пришел домой часа в четыре утра, когда ночь уже опустилась на город и все звуки стали тише и доносились будто издалека. Куда подевались те сто тысяч студентов, которые в это время обычно шатались по улицам и набережным? Большинство из них приехали издалека и теперь небось сидят, закрывшись в своих комнатушках, подавленные и брошенные, мерзнут и пытаются не спятить и не начать биться в стены. А может, их отпустили на каникулы?

– Есть хочешь? – спросила Леа из кухни.

Он вошел. Она перемешивала овощи в китайском котелке, и от аппетитного запаха у него просто слюнки потекли.