Кроме клубней, которые Юрий Васильевич сразу посадил в горшки, все семена весною ранней он отвёз в Кондырево и передал Никифору Александрову, тому самому крестьянину, что по словам старосты чудил и два раза в год весною и осенью поле своё перепахивал. Боровой к нему после присмотрелся и сделал главным агрономом совхоза, созданного им в Кондырево. До этого пытались они наладить селекцию ржи, пшеницы, ячменя, овса, гречки, проса. Занимались потихоньку попытками увеличить овощи, ну, там выбирали на семена самые большие морковки и самые тёмные, самые крупные свёклы, горохи крупные. Всем, словом, занимались, что под руку попадётся. И вот теперь настал черёд южно и северо-американцев. Семена Юрий Васильевича Никифору отдал, про которые мог рассказал, кукурузу велел дома в горшочках несколько штук на рассаду посадить, чтобы семян не лишиться, если не успеет вызреть в грунте.
Про остальное же сказал, что потом после того, как побьёт супостата приедет и расскажет. И вот теперь он на полном ходу движется к Туле, отдаляясь от Кондырево. И неизвестно… да точно известно, что не успеет в этом году в Кондырево побывать. И получается, что может прахом пойти всё его десятилетние ожидание культур этих. Ясно же, что Никифор даже не знает, что там ценное вершки или корешки. Теплилась надежда у Юрия Васильевича, что среди мелких семян может быть и картофель. Не понимали же в Европе что это и считали плодами маленькие зелёные помидорки.
Вот и думай и решай, что лучше — взятие Выборга и разгром Швеции, чтобы она не влезла в Ливонскую войну, или спасение нескольких миллионов россиян от голода в холодные года при Годунове, если среди семян будет картофель.
Событие тридцать второе
— Нельзя так, Юрий Васильевич, так не вместно! Это поруха чести всем боярам и царю! — возопил Иван Глинский.
Боровой его, понятное дело, не услышал. Что толку кричать на глухую тетерю⁈
— Глухой я, брате, не кричи. Успею я и все советы думцев выслушать, и с Ванечкой пообниматься. Просто, если я не сверну сейчас в Кондырево, то Русь в будущем большая беда постигнет. Два — три дня туда, там день и три дня назад. Вон какие лошади знатные, как ветер домчат. Вы ещё и до Москвы не доедете с вашими пушками тяжёлыми, а я уже там, встречаю тебя на Пожаре.
Иван Михайлович опять децибелы из себя выдувать начал. Пришлось подойти и обнять, похлопав по плечу. Успокоить.
— Ты, справишься, брате. Верю в тебя. Все плюшки съешь или понадкусываешь. Только не упейся на пиру в честь тебя.
Глинский вопить не перестал, но Юрий Васильевич его слушать не захотел. Вскочил на коня и в сопровождении десятка потешных во главе с вездесущим Егором Коноплёвым, он же — Егорка, припустил на запад к Калуге. Только пыль из под копыт…
Решение далось не легко. Это по карте выходило, что за седмицу он должен управиться, и ничего страшного не произойдёт, лодьи из Орла точно ещё до Москвы не доберутся. Они с войском сейчас находились совсем недалече от Тулы. Сельцо Болохово. Вёрст двадцать от города. Сегодня к вечеру должны добраться. А до Калуги вёрст на сотню больше, но без артиллерии, припасов и с перекусом на ходу, должны за два дня добраться на лучших конях, реквизированных у кэшигов (кэшиков), выловленных в лесах возле поля Смерти.
Но это всё на бумаге, а как на самом деле сложится, неизвестно. Эвон, небо хмурится, того и гляди ливень начнётся, и дорога размокнет, тогда все планы сразу полетят коту под хвост. Нету ещё котов на Руси? Недоработка. Такая поговорка классная пропадает.
Дождь пошёл, не ливень, но дождь приличный. Пока схоронились под деревьями, пока брезент натянули, вымокли все. Молодым-то не страшно, а брат Михаил, и без того утомлённый целым днём езды, сидел у костра и покашливал, не принимая участия в общей суматохе по обустройству ночлега.
