– Показывай! Что еще за мороженое?
В гостиной кто-то засмеялся легким как колокольчик смехом. Гриша смутился, было совершенно очевидно, что смеялись над ним. Это все Виктория, вечно обращается с ним как с маленьким. Но кто это? Смеялась явно не ее пожилая мать.
– Иди сюда, Марьяша! – позвала Виктория. – Знакомься, вот он наш студент. Будущий архитектор.
Из гостиной вышли длинные загорелые ноги, за ними появилась копна волос цвета солнечных лучей и лицо, поглядевшее на Гришу и снова издавшее тот самый колокольчиковый смех. Гриша так и обмер. Виктория сказала, это дочь ее школьной подруги, потом они о чем-то говорили между собой, потом стали обниматься, наверно, прощались, потом золото волос прошелестело около его лица, обдав его запахом воспоминаний, и исчезло за воротами. В ушах у него все еще стоял ее смех.
– Руки! – громко сказал кто-то, и он очнулся. – Гриша! Что ты там стоишь? Мой руки и скорей к столу!..
Покончив с ужином, он помчался к себе и бросился к шкафу. Перемерил все рубашки, какие привез с собой из Москвы, забраковал их все, достал футболки, выбрал две самые новые, остановился на одной, а через полчаса передумал, открыл шкаф и начал заново, с рубашек. До утра он не спал. Лежал на не расстеленной кровати, смотрел в потолок и думал о ней. Узнала ли она его? Конечно, узнала. Но как будто не удивилась, встретив его здесь. Почему? Потому что для нее это не значит ровным счетом ничего, ответил он себе. Встретила и встретила. Не то, что он. Стоял как оглушенный и до сих пор никак в себя не придет. Но если это ничего для нее не значит, почему она не сказала Виктории? Почему скрыла, что они знакомы? Завтра она придет сюда на ужин, и они снова увидятся. Как ему вести себя завтра? И как узнать, что вообще она думает о нем? Она была старше на восемь лет и всегда была окружена толпой ухажеров, по сравнению с которыми он, Гриша, казался желторотым студентом. Он и подойти к ней боялся, и только однажды выдался случай, когда он мог бы поцеловать ее, но он растерялся и так и не поцеловал… Уже светало, когда он наконец стал засыпать. Перед глазами у него стояла ее улыбка, и из уха в ухо переливался колокольчиком ее смех.
В Фумичино Гриша пересел на высокоскоростной «Фречча Росса» и все два часа пути до Флоренции просидел как завороженный, то разглядывая поезд, то уставившись в окно. Бархатисто-зеленые холмы тосканских земель, алые маки и золотые подсолнухи были краше, чем на картинках. Поезд скользил бесшумно, и только оставляемые позади машины на автотрассах говорили о том, на каких скоростях они неслись. Минута в минуту они прибыли на вокзал Флоренции, где Гришу встречал шофер. Мика, румын, обращался с Гришей как с молодым барином – сам отнес его чемодан до машины и чуть не с поклоном распахнул перед ним дверцу пассажирского сиденья. Гриша, не предупрежденный о таких знаках внимания, растерялся, быстро нырнул внутрь и всю дорогу молча глазел по сторонам – за окнами теперь открывались виды еще более впечатляющие. Что может быть прекраснее Флоренции в начале мая? Залитая прозрачным солнечным светом, еще не жаркая, благоухающая сладкими акациями, мороженым и объятиями влюбленных пар, она напоминала Грише старые итальянские фильмы, увиденные в детстве. Его поражали цвета, которые как будто лились на него из набора красок, которые он вез в своем чемодане: здесь не было городской серости, и вообще не было ничего серого и городского; все кругом ясное, светлое, сияющее; желто-сиреневые дома, голубые мосты и их отражения в реке как будто нарисованы акварелью. Машина свернула с набережной, взобралась наверх сквозь пестрые от солнечного света рощи и чин-чинарем въехала в ворота дома.
