На могилке поправили венки, распрямили ленты, руками подобрали землю, было им всем в оградке тесно, но не толкались, по-хорошему тесно, по-родному.
– Надо потом поставить всем памятнички, – сказала Лизонька.
– А можно один большой, а на нем три названия, – сказала Жека Лампьевна.
Когда уходили, она перекрестилась, Анюта посмотрела – и сделала то же. В другой бы раз Леля определенно вмешалась, но тут она – как не видела, хотя видела, даже на Лизоньку чуть скосилась, куда, мол, ты, мамаша, смотришь, а мамаша на это просто заплакала. Ниночка стала закручивать проволокой дверцу в ограде, Роза чистила юбку от земли. Короче, перекрестилось дитя – и на здоровье.
Обедать со всеми Жека Лампьевна отказалась. Сказала, что придет на девять дней, а вот собаку заберет сейчас. Пусть привыкает к новому месту. Так они и ушли – Шарик и Жекс.
– Жизнь наша собачья и на костылях, – сказала Лизонька, глядя им вслед.
– Ты куда это, мама, вставишь? – спросила Анюта. – В какую статью?
А вечером вдруг выяснилось, что, конечно, все замечательно, по-людски и по-хорошему, но оставаться на девять дней все-таки не получается и, видимо, придется принять предложение Жеки Лампьевны.
– Нет, – сказала Лиза, – вы как хотите, а я остаюсь точно.
– И я, – это влезла Анюта.
– Оставайся, – вздохнула Ниночка. – А я еще пять дней не приеду – у меня все в огороде будыльем зарастет. Потом и не прополоть. Пусть меня Бог и мама простят.
– Нечего и думать, – сказала Леля. – У нас ведь живая жизнь. Если мы, хороня, будем сами замирать на несколько дней, все просто встанет!
– Все и так давно встало, – засмеялась Роза. – Но у тебя, мама Нина, причина уважительная, езжай, поли свое будылье. Вот это истинно живое дело. Я же лично возвращаюсь потому, что вся институтская сволота никаких дней мне за свой счет не даст, а при случае использует все против меня же. Мне лучше гусей не дразнить, хотя это все так мерзко, так противно, просто сил нет!
– Ладно, – сказала Лизонька, – езжайте. Посмотрите, может, возьмете что на память, все ведь куда-то надо будет девать…
Рылись в шкафчиках, ящиках, чемоданах… Лизонька подумала: как хорошо, что дедулин пакет уже в моей сумке. Сейчас бы нашли, и что делать? Обиделись бы, почему он – мне? Застыдились бы, что пять лет прошло, а никто его так и не заметил.
Так уж вышло, но каждый забирал свои же подарки. Леля – две дорогие фарфоровые чашки с блюдечками, которые так и стояли в сто раз выцветшей ленте. Что за народ, что за народ? Им делаешь хорошо, а им вроде и не надо! Так и не тронули. Забрала она и толстую индийскую кофту, которой Нюра очень хвасталась, но из полиэтилена так и не вынула из-за маркости розового цвета. Взяла Леля и новое ненадеванное шерстяное белье, Нюра все откладывала его носить. «Да разве мне нечего надеть? Еще ж и старое хорошее!»
Ниночка отложила себе шерстяной плед, желтый в коричневую клетку. Ею же купленный чайник со свистком, как обнаружилось, тоже ни разу в ходу не бывший. Как был на дне прилеплен ценник, так и остался.
Роза попросила икону. У Лизоньки сжалось сердце. Она сама на нее, что называется, глаз положила, противное, мерзкое поднялось в ее душе, ты, Роза, все-таки не родная нам, это я прямая внучка, к тому же, извини, икона православная… Такая муть пошла горлом…
Пришлось выкрикнуть:
– Конечно! Конечно! Бери! Бери! Обязательно бери!
– Ты себе хотела? – печально спросила Роза.
– С чего ты взяла? – криком кричала Лизонька.
– Ну, тогда прости, что не уступаю. Но мне это надо. Надо!
– Интересно, зачем? Ты верующая? – своим производственным голосом спросила Леля.
– Когда начнутся погромы, – четко сказала Роза, – а они обязательно начнутся, ведь надо же будет в конце концов найти виноватого, я ею оборонюсь. А чем еще? Чем? – закричала Роза. – Это ж какие-то святые люди были, мама Нина, дедуля, бабуля. Спасали! Ну, случись у нас сейчас какая-то беда – будем спасать?
– Конечно, будем, – твердо сказала Леля. – Не сомневаюсь ни минуты.
– Никто никого спасать не будет. Вопросов нет, – ответила Ниночка. – Да и тогда… Ты не думай, Роза, никакие мы не святые… Я твоего отца любила, паразита проклятого, думала, вернется с фронта, а я ему спасенную дочь предъявлю, и он, паразит такой, оценит меня. А бабуля вообще была против… Так что… Что там говорить? Сколько людей тогда стучало в окна, возьмите ребенка, спасите ребенка, что, многих спасли? Да тебе одной, считай, повезло из-за моей дурной любви. А сейчас?.. Да Господь с вами, своих, кровных кидают направо и налево, а то чужих… Плохие мы люди, Роза, стали, плохие…
– Почему, бабушка, плохие? – спросила Анюта.
– У тебя мать книжки сочиняет, пусть объяснит. А я только знаю, что знаю. Плохие. Дерьмо.
– Бабушка не права, – ласково, педагогически сказала Лизонька. – Люди всякие. И хорошие, и плохие. Так всегда было, есть и будет. Иди лучше спать.
Так она и пошла – с места не тронулась.
– Все остальное барахло пусть берет Жека Лампьевна, – сказала Нина. – А захочет – пусть продаст.
С тем и уехали.
