Меня дернуло от испуга и только через пару секунд я смог дать ответ.
– К Виниции ходил.
Виниция – моя подруга. Но сейчас я думаю, что она была моей подопытной мышкой. Как бы объяснить… Я вступил в совершеннолетие мальчиком. Мне был необходим, так скажем, компаньон для изучения человеческих отношений. Счастливого конца не получилось, но считаю, что оно и к лучшему.
– И как там у вас? – поинтересовался Фрай с другого конца комнаты.
– Медленно и уверенно, брат, медленно и уверенно…
Естественно, я лгал. С «медленно» понятно, но чего-чего, а уверенностью в наших отношениях и не пахло. Еще одна причина, по которой я врал – это желание избежать расспросов со стороны Фрая. Я признаюсь, где был на самом деле только тогда, когда сам все увижу и попробую. Мне было трепетно от мысли, что я буду не понят Фраем или упаду в его глазах. Он ведь единственный человек, которого я могу назвать другом после детского дома. Спустя некоторое время я уснул.
Новый день готовил что-то интересное, по крайней мере, что-то интереснее двух пар геометрии. Я направился в комнату Гатслира и Почеля, пытаясь заставить сердце биться с равномерной частотой.
В этот день обстановка в комнате отличалась от той, что была раньше: едкий запах перегара вперемешку с дешевыми духами; Гатслира и Почеля в комнате не было. Водя глазами по потолку, я медленно подошел к окну, а затем присел на кровать. Мои бывшие соседи ворвались в комнату спустя пару минут, горячо, но в то же время вежливо споря о чем-то. Гатслир уже не выглядел таким напряженным. Он излучал равнодушие в максимальной степени.
– Договаривались же к часу! – поприветствовал он и пожал мне руку.
Я поздоровался с Почелем, после чего в предвкушении сел на кровать, плотно прижимая колени друг к другу. Ребята начали готовиться к «сеансу». Из–под кровати появился чемодан, обитый черным бархатом, и Почель начал извлекать содержимое. Внутри чемодана все необходимые для сеанса вещицы были сложены в определенном порядке, словно тетрис. Я успел рассмотреть CD-диски, какие-то амулеты, цепочки и прочие «безделушки». Также я приметил шкатулку из резного светлого дерева – хранилище благовоний. После чемодана на свет показался огромный магнитофон в форме идеального параллелепипеда. Вслед за ним – большой, аккуратно сложенный плед; его размера хватило бы полностью застелить кровать. Стоит отметить, что плед этот был расписан странными, разноцветными узорами, напоминающими бумажные снежинки, которые дети вырезают перед Рождеством. Гатслир задвинул шторы и установил магнитофон на холодильник.
– Почель, поставь диск и зажги вон ту, оранжевую, – указывая пальцем на свечку, обратился он к другу.
Когда все было готово и первые, глухие ноты мелодии потекли из динамиков, мы сели в треугольник на пестрое тканевое поле и приняли позу шаолиньских монахов.
– Закрой глаза, – начал постепенно Почель, – сделай глубоких вдох, – он со свистом втянул воздух, – теперь выдох…
Еще с минуту мы громко и почти синхронно вдыхали и выдыхали. В один момент я чуть не засмеялся, Гатслир приоткрытым глазом заметил это и ехидно улыбнулся. В этой улыбке было что-то снисходительное, она будто говорила: «смейся, смейся… сейчас запоешь». После этого начали происходить действительно странные вещи.
Помню, как я в очередной раз вдохнул, но тот вдох был каким-то особенным: я закончил набирать воздух под звонкий, но в то же время глухой удар колокола из проигрывающейся мелодии. В эту же секунду нос продрал едкий, маслянистый запах благовоний, от всего этого в голове потяжелело. Что было далее – помню смутно. Мотив мелодии развивался, добавились ударные, похожие на бубны. Да! Это какая-то шаманская тема, со звуками моря, шелестом листвы, но все это отлично сочеталось между собой, все было в цвет, в ритм. Складывалось ощущение, что сама природа прописывает ноты.
Основную часть «службы» я помню четко. Открываю глаза по совету Гатслира и понимаю, что многое изменилось: цвета стали насыщеннее, а неряшливый вид их комнаты растворился и ушел на второй план. Я видел лишь улыбающиеся лица моих новых друзей и какое-то свечение над головой. Через минуту я осознал, что по непонятной причине улыбаюсь и сам.
– Не сопротивляйся! – ласково сказал Почель, – пусти просветление в себя! – он выставил руки за спину и опёрся на них, будто загорая.
Музыка не просто ласкала уши – она топила их в карамели!
– Вы сменили диск? – не переставая улыбаться, я обратился сразу к двоим.
– В мой первый раз мне тоже так казалось, – ответил Гатслир, – нет. Ты просто чувствуешь ее глубже.
Я старался, честно, старался понять, что происходит, почему и как. Пытался подметить факторы, разобрать последовательность и вывести заключение… Тщетно. Какое-то цунами с океана безграничного счастья накрыло меня, вот так, беспричинно. Я расслабился.
– Ты веришь в Бога? – спросил Гатслир.
– Нет, – ответил я столь просто, будто меня спрашивают об этом каждый день.
– Я тоже. Но ты вот прикинь: что если это – рай?
Глупое, на первый взгляд, предположение не вызвало у меня, что странно, ни капли сомнения.
