Сэр Валстром пробормотал с отвращением:
- Просто чудовище какое-то.
Сэр Леннартссон перекрестился.
- Не иначе как дьявол сумел подобрать к ней ключи. Она весьма разнузданна и неутомима в плотских утехах. И уже сумела совратить, как я сказал, соседей и даже родню...
Сэр Еханссон поплевал через плечо и скрестил пальцы.
- Гнусное кровосмесительство? За это им всем вечно гореть в аду!
- Они знают, - заверил сэр Леннартссон. - Но то ли, несмотря даже на такое, не удержались на стезе добродетели, то ли мощь ее похоти велика... согласны?
- Надо бы пригласить, - пробормотал сэр Валстром. - Но она еще молода, одну не отпустят, значит, с родителями или старшими родственниками... Но они, как вы говорите... гм...
- Можно пригласить с тетушками, - предложил Еханссон. - Не знаю, что у них за нравы, но нам не их добродетели нужны, а чтоб Маделлу привезти и столкнуть с этим чужаком, что так задирает нос и похваляется своей целомудренностью.
- Да он вроде не похваляется, - заметил Леннартссон объективно.
- Все равно похваляется! - раздраженно возразил сэр Еханссон.
- Одним своим существованием, - согласился сэр Валстром.
- Чья она сейчас любовница?
- Да какая разница?..
Большая часть рыцарей отстали по дороге, направившись в свои владения, но все равно в замок Анвер прибыло вдвое больше, чем выехало из-под арки ворот.
Лоенгрин оставил коня в руках конюхов, в его покоях слуги помогли снять доспехи, а затем пропотевшую рубаху, молодые женщины живо натаскали в большую медную бадью воды, содрали с молодого рыцаря остатки одежды и, усадив в теплую воду, мыли и терли его тело, удивляясь огромным мышцам, выпуклым, как корни столетнего дуба, и таким же твердым на ощупь.
- А это что у вас за шрам?
- А это?
Лоенгрин отвечал скупо и неохотно, об иных животных здесь и не догадываются, и любое упоминание о драконах, ограх, василисках, горных великанах может показаться бахвальством.
Потом, когда переоделся в чистое, примчалась Эльза, вся в огромных глазищах, трепещущая, вскрикнула еще с порога:
- Скажите, мой господин, наш брак - это политика или любовь? Сейчас я понимаю, что это только я, дура, безумно влюблена, а вы, сэр Лоенгрин, приняли герцогство по расчету!
Он вздрогнул, замер, потом спросил медленно:
- Я позарился на герцогство?
Она замотала головой, глаза заблестели от слез.
- Нет, как раз нет! Вы слишком чисты, чтобы позариться на что-то в этом мире, но король так обрисовал те ужасы, что будут в Брабанте, если вы не примете трон, что вы согласились только потому, чтобы здесь не было борьбы за престол и резни!.. А я ни при чем... На моем месте могла быть любая другая женщина!
Он нежно привлек ее к груди, прижал, вздрагивающую от рыданий.
- Эльза, Эльза, успокойтесь...
- Не буду я успокаиваться!
- Но нельзя же так...
- А вот можно! И буду реветь!
Он гладил по голове, потом заставил поднять голову и, крепко держа милое лицо в ладонях, начал целовать заплаканные глаза и щеки.
- Эльза... Если честно, то, наверное, принял бы трон Брабанта и без вас, потому что мне начертано быть защитником мира и справедливости. Но это не дало бы мне радости... это была бы просто хорошо выполненная работа. Но вы осветили мою жизнь, вы, как утреннее солнце, заставили меня ликовать и радоваться каждой минуте жизни...
Она подняла голову, на него с надеждой взглянули зареванные глаза.
- Правда?
- Клянусь!
- Господи, - воскликнула она, - в ваше отсутствие я чего только не передумала!
Он кивнул, спросил негромко:
- Леди Ортруда еще здесь?
Она кивнула.
- Да, она меня утешает и рассказывает, какой вы замечательный...
Он насторожился.
- Она рассказывает такое?
- Да, - ответила она простодушно, - если верить ей, то более честного, благородного и великодушного человека вообще нет на свете!.. И я сейчас с удовольствием верю!
Он помрачнел, закусил губу. От Ортруды нужно избавляться срочно. Даже если не сумеет придумать повод.
Лоенгрин настоял, чтобы священник не появлялся в замке время от времени, а пребывал постоянно, кроме того, должен присутствовать и на обеде вместе с рыцарями. Отец Каллистратий пробовал смиренно возражать, он-де привык принимать прихожан в своей церквушке, она ему уютнее, и все увидели, как разъярился рыцарь Лебедя, что до этого выглядел образцом спокойствия, ровного нрава и невозмутимости.
- Церковь умалится, - не сказал он, а прорычал, словно молодой, но полный сил лев, - если ее служители не будут выходить в мир и навязывать... да-да!.. навязывать людям высокие истины, что дал нам Господь.
- Но, ваша светлость...
- Что, - спросил он страшным голосом, - уютнее сидеть в своем мирке, обложившись умными книгами?.. Но родители учат детей только до их взрослости, а дальше учение продолжает церковь! Церковь - и никто другой!
Сэр Перигейл промолчал, но увидел в глазах присутствующих рыцарей то же, что подумал и сам: до чего же осточертело воспитание родителей, едва дождались, когда пришло время расправить крылья и вылететь из их гнезда, вот она, свободная жизнь... а тут, на воле, оказывается, все та же церковь со своими занудными нравоучениями?
