Откровенность сблизила их. Макар уже не завидовал Маевскому. Тот удивлял его странным отношением к жене, особенно, когда был пьян. Глаза управляющего в это время, стеклянея, расширялись, брови напряженно поднимались, образуя крупные складки на высоком узком лбу коротко стриженной русой головы. Сопя носом, он говорил:
— Баба хороша тогда, когда ее мало знаешь, а когда раскусишь, так одно и то же. Все они…
Макар мысленно сравнивал Маевскую с женщинами, которых знал. Она ему казалась особенной. Маевская притягивала его к себе, заставляла трепетать и в то же время вызывала какое-то новое чувство уважения к женщине.
Макар удивленно слушал откровенные речи управляющего, думая:
«Из бар, а ругается, как Никита Суриков».
Противно было слушать, когда Маевский говорил о женщинах; Скоробогатов молчал, недовольно супясь. Противоречить он не решался. Маевский затягивал дело, — Безыменка еще не была закреплена за Скоробогатовым. Макар знал, что Маевский греет руки возле тугого его, Макарова, бумажника. Вокруг Скоробогатова теперь появлялись все новые и новые люди, которым прежде не было дела до него. Все они пришли с Маевским.
На тройках, с бубенцами, на Безыменку приезжали незнакомые люди. Они по-хозяйски располагались, пили, ели, горланили песни. В этих пирушках рабочим места уже не было. Они издали смотрели на гостей.
Яков, самодовольно поглаживая начавшую серебриться бороду, говорил:
— Хотя и не нашей статьи люди, а время с ними провести приятно.
Он распоряжался насчет угощения. Слушая их развязные, подчас непонятные ему, речи, он таращил глаза, глуповато улыбаясь, и отходил осторожно на носках, точно боялся вспугнуть их веселье стуком своих приисковых сапог. Он старался напустить на себя важность, но это у него не выходило. Макар недовольно встречал «наезжан».
— Ты не сердись, — уговаривал его Яков, — с ними лучше… По нашему капиталу теперича нам и образованность нужна.
Но Макар его грозно обрывал:
— Знаю я, что делаю. Не время возиться с этой шушерой. Мешают они мне.
Но гости не обращали внимания на хозяев. Они брали у Макара лошадей, брали рабочих для облавы на зайцев. Толстый исправник Тугоухов бесцеремонно просил у Скоробогатова денег «до завтра». Макар, скрепя сердце, давал. Тут же вьюном вился тощенький, чахоточный письмоводитель с изношенным бритым лицом — Сычев. Он припугивал Якова:
— Вы его высокоблагородие уважайте, он всему голова, вся сила в нем.
Яков поил Сычева водкой и давал денег, говоря:
— Так уж, Ксенофонт Листархыч, похлопочи, в случае чего, словечко замолви.
Скоробогатов-младший Сычева не любил.
Однажды Сычев, пошатываясь на тощих ногах и назойливо глядя в глаза Макару светлосерыми, пустыми глазами, важно запустив руки в карманы, сказал:
— М-мы очень снисходительны к мужику… Ты не забывай, что ты мужик…
Макар, приподняв бровь и прищурив глаз, насторожился, а Сычев, раскуривая папироску, продолжал:
— Мы все можем устроить — и аренду и все!
— Ну, каждый сверчок знай свой шесток! — обрезал его Скоробогатов и отошел.
Как-то, выехав с прииска вместе с шумной компанией пьяных гостей, Макар молча слушал, как Маевский и главный бухгалтер Осокин — высокий, чернобородый гордый человек, сидя в коляске, беззаботно горланили незнакомые песни. Ему обидно стало, что эти люди, напившись у него, не замечают его присутствия! Рядом с Макаром сидел Семен Смолин. Прихмурив сросшиеся брови, забойщик угрюмо молчал… Вдруг у Макара зародилась озорная мысль — насмеяться над Маевским и бухгалтером.
«Пиявки», — думал Макар, — «Дармоеды».
Ночью шел проливной дождь, а с утра снова начало «парйть». В колеях дороги местами осталась вода. Дорога сделалась сырой, скользкой. Измученные кони, истекая потом, сбавляли ход, фыркали и бились, окруженные злым оводом. Хоть бы малейшее дуновение ветра, чтобы смягчить мучительную жару! Солнце нависло в ясном небе раскаленным кругом. Жгло немилосердно. Осокин вылез из коляски и заявил:
— Господа, я дальше ехать не могу.
Потом запел басом:
Он растянулся на траве.
Под горой бойко текла речка. Лошади тянулись к воде.
— Надо остановиться и переждать до вечера! — заявил Маевский.
Расположились у речки. Смолин распряг лошадей, разложил возле них «курево». Допив бутылки, Маевский и Осокин заснули, как убитые, окутанные тучей комаров. Макар снял с курка коляску Маевского, вывернул переднюю ось справа налево и, ослабив гайки, поставил снова коляску на прежнее место.
— Молчи, Семен, — сказал Макар Смолину, который улыбаясь смотрел на его проделку.
— А мне больно надо!
Жар спадал. Солнце садилось за сосновую гриву. Семен разбудил Маевского:
— Петр Максимыч — вставай, напейся водички!
Сонные, измятые похмельем, гости уселись в коляску.
Макар со Смолиным поехал вперед. Дорога вилась по склону крутого бора, она то круто заворачивала, то, стесненная колоннадой вековых деревьев, тянулась прямая, как лента.
— Погоняй, — тихо проговорил Макар.
Отдохнувшие кони весело побежали.
— Погоняй, — настойчиво повторил Макар Смолину.
