И как-то особенно проникновенно кончал куплет:
— Арестантские песни хороши, — сказал однажды Скоробогатов.
Губков сконфуженно улыбнулся.
Странно и подозрительно было поведение этих людей. Они приходили к Марии Петровне, пили, ели, как у себя дома, пели запрещенные песни. Один раз Макар застал Русинова лежащим на диване в комнате Марии Петровны. Задрав одну ногу на спинку дивана, он мирно беседовал с сидящей за столом Маевской. Было похоже, что Русинов живет в этой комнате, а Мария Петровна пришла к нему в гости. — «Въелся, — подумал Макар, — пропьешь ты свою бабочку, Петр Максимыч!..»
Он реже стал посещать Маевских. Он замечал, что Марии Петровне неприятно, когда он неожиданно появляется в присутствии этих людей.
Особенно это проявилось, когда Скоробогатов застал у Марии Петровны Лопатина.
Скоробогатов прошел в гостиную и долго ждал Маевскую, а они, запершись в кабинете, тихо о чем-то беседовали. Потом Мария Петровна, провожая Лопатина в переднюю, сказала:
— Иди, а денег я достать постараюсь!
Лопатин ушел, унося какой-то тугой сверток за пазухой. Мария Петровна заглянула в гостиную. Увидев Скоробогатова, она побледнела и проговорила с деланным спокойствием:
— Простите, я не слыхала, как вы пришли!
Во всех ее движениях он заметил беспокойство. Ломая руки, она ходила по комнате, а потом, отвернувшись к окну и как бы рассматривая что-то на улице, сухо проговорила:
— Маевского дома нет!
Скоробогатов удивился: Петра Максимовича она назвала по фамилии, как постороннего человека. Чувствуя, что он лишний, Макар, краснея, взял со стула картуз и, надевая его на голову, проговорил:
— Извините, я не знал, что помешал вам… Это, кажется, был у вас машинист с Глубокого — Лопатин?..
— Да, он… У него несчастье… Захворала жена.
«Врет! — подумал он. — Лопатин холостой!» Прощаясь, он еще раз повторил:
— Вы извините меня, что я непрошенно к вам вломился.
Уходя, он чувствовал тупое сожаление и досаду; потом, махнув рукой, почти вслух проговорил:
— А ну тебя! Подальше от тебя! А то еще влипнешь с тобой!
Вспоминая обыск, он теперь стал догадываться, чего у нее искали.
Недели через три он узнал, что Маевская ушла из дому. Ходили слухи, что она застала Петра Максимовича с горничной Настей.
В конце февраля Макар Скоробогатов женился на дочери Красильникова, — содержателя ковшечно-лудильного производства. Татьяну он до свадьбы не знал. Только теперь, после недельного пьяного угара, к нему пришел вопрос: почему он на ней женился?.. Может быть потому, что рано или поздно на ком-то нужно жениться? Он не знал, любит ли свою жену или нет. Впрочем, заботливые, умные глаза Татьяны, ее вдумчивое лицо, белое, красивое, прямоносое, и стройная фигура влекли Макара! Ослепленный страстью к молодой новой женщине, он не замечал, как она брезгливо морщилась и смотрела на него глазами, полными удивления и страха. Только через месяц, пресыщенный, он заметил, что его жена равнодушна к ласкам. Казалось, что эта женщина, туго затянутая в черное платье, не способна улыбаться, не способна весело говорить. Она молчала и внимательно наблюдала за окружающими.
С приходом Татьяны дом изменился. Стены окрасили, привезли дорогую мебель. Она была расставлена в строгой симметрии. В простенках смотрели из дорогих рам большие зеркала. В тени драпировок сгущался полумрак.
С утра до вечера бесшумно ходила по комнатам Татьяна, приводя всё в порядок. Ни одна пылинка не ускользала от ее глаза. Свекровь прозвала свою сноху «чистюлей». Яков возмущался, когда «чистюля» просила его не ходить по комнатам в грязных приисковых сапогах. Разуваясь у порога, он недовольно кряхтел.
— Ты, Татьяна Сидоровна, скоро заставишь на головах ходить!
Изредка появлялась мать Татьяны — сырая, грузная женщина, в черном косоклинном сарафане с позументами. Они уходили в угол и там тихо беседовали. Мать поучительно говорила:
— Ты только умей держать его в руках. Приисковый народ разгульный, своенравный. — Она тыкала пальцем Татьяне в живот и спрашивала: — Нет еще ничего? Смотри, родишь, — в православной церкви крестить не дам! У нас окрестим, у Красильниковых.
Татьяна недовольно морщилась:
— Ну, это наше дело!
— Нет, пока не ваше… Не дам я… Говорила отцу, что не надо тебя в этой проклятой гимназии учить. Вот теперь воспитали детушек, своеобышников!
Полинарья иной раз, заглянув в комнаты, боялась войти, чтобы не нарушить их покой. Ей казалось, что она не дома, а в гостях у какого-то богатого человека. Яков же, забывая строгие слова «чистюли», прямо со двора вваливался в комнаты и, останавливаясь у зеркала, любовался собой, одергивал рубаху. Он жадно вдыхал аромат духов и спрашивал сноху:
— Чем это ты мажешь, Татьянушка? Пахнет у тебя больно хорошо.
Однажды, в сапогах, в рукавицах и не снимая шапки, он забрался в угол к любимому окну. Прикрытый широким листом пальмы, он уселся на стул. Татьяна, строго глядя на свекра, сказала:
— Тятенька, соблюдайте порядок!
— Опять порядок?.. Отец я али нет?
— Я знаю, что отец, но зачем в грязных сапогах и шапке сюда заходить?
— Значит, не ходить, выходит, — так?
