— Может быть… Время меняется, и люди меняются… Только вот все, что затеял Макар, — канитель… За коим чортом, прости господи, явились эти фараоны, эта полиция? Корми их, жалованье плати, а дело от этого не меняется! Была поножовщина и осталась, хотя бы в Подгорном, и духов этих там, как вшей на гашнике, и здесь тоже! Драки не уймешь, ежели захотят друг другу ножом в бок пырнуть.
— Народу много собрал твой сын здесь, и фараонов ему дали для порядка.
— Что, бунту боятся?
— Кто?..
— А эти…
Яков указал на казарму, где помещалась охрана — несколько ингушей.
— Нет, Яков Елизарыч. Они люди нанятые. Все дело исходит от хозяев. Время-то, ты правду говоришь, новое. Оно еще новее будет! Тебе потому и непонятно, что другие порядки были прежде: с рабочими расправлялись хозяева своими руками. Возьмет плеть, да и отпорет. И спросу не было, потому люди были вразброд, поодиночке, а теперь одному твоему сыну против артели опасно — драка может быть!
Как-то вечером, улучив минуту, когда Макар собрался уходить спать, Яков решительно заявил:
— Вот что, Макар Яковлич, я понимаю, что теперича я… Ну, значит, не у шубы рукав здесь — лишний, значит…
— Как? — удивленно спросил сын.
— А так… Что — я? Болтаться, как дерьмо в проруби, я не привык… Дела мне здесь подходящего нет, а на манер приказчика я не намерен… Ты отведи мне делянку, я буду по-своему, по-старинному робить.
Уговаривать отца Макар не стал, думая, что это просто хандра, и она пройдет. Но решение Якова на этот раз было бесповоротно. Он даже отказался от делянки на Безыменке; версты за четыре от прииска отыскал ложок и, сговорив Никиту Сурикова, отправился туда работать.
Ему уютней было в построенном им бревенчатом балагане. Маленькое оконце скупо освещало казарму: нары, стол на вбитых в землю кольях. Все это ему напоминало прошлое, доброе старое время. Лежать на нарах, устланных толстым пластом душистой травы, слушать гудение огня в трубе железной печки и песни комаров, — было куда приятней, чем жить в чистой конторе Макара, где с утра до вечера в спешке толкутся люди, кричат. На прииск сына он заглядывал изредка, как посторонний.
Скоробогатова-младшего часто навещал Ахезин. Он появлялся так же, как и прежде, — внезапно. Приходил боковой дорожкой по верху увала, откуда, как на ладони, были видны скоробогатовские разработки. Постукивая по твердому грунту дороги своей суковатой вересовой палкой, он окидывал все взглядом и каждый раз находил что-нибудь новое. Сегодня его взгляд остановился на небольшом строении с криво подвешенной над открылком вывеской: «Общество потребителей».
— Вот как, — усмехнувшись, проговорил он.
У лавки толпился народ. Исаия быстрой походочкой, принюхиваясь, точно учуяв что-то вкусное, сбежал с увала и направился к лавке.
Двери были полуоткрыты. Полицейский, в черной шинели с красными кантами и шнурками, соскабливал с наружной стороны надпись, написанную корявыми буквами:
«Общество грабителей и Ко Скоробогатов».
— Хы, — хихикнул Исаия. Он в лавку не зашел, а направился прямо в контору.
У дверей его встретил в черной широкой бурке, запрокинутой на затылок папахе, черный, как смоль, ингуш с винтовкой.
— Стой!.. Куды лезышь! — грубо остановил Исаию ингуш.
— Стало быть нужно.
— Нельзя!
— Пропустите, — приказал Макар.
Ингуш посторонился.
— Здравствуй, Макар Яковлич!
Скоробогатов был чем-то озабочен. Он торопливо укладывал в замшевые мешочки платину. На приветствие Исаии он только кивнул и указал глазами на стул.
Исаия присел на краешек стула, стукнув о пол своей корявой тростью.
— Точно царь Мордохейский — не проберешься к тебе, кругом стражу наставил, — проговорил Ахезин.
Макар промолчал, нахмурив брови. Он уложил в железный несгораемый шкаф мешочки с платиной, припечатал и спросил Ахезина:
— Ко мне?
— Знамо, не к этому! — он указал на ингуша.
— Идем.
Они вошли в просторную соседнюю комнату. Здесь Исаия, сунув в угол свою палку и повесив на нее картуз, стал прохаживаться по комнате, заложив за спину одну руку.
— С Глубокого? — спросил Скоробогатов.
— Оттуда!
— Ну, что там?
— Эхе… Там, брат, новостей много. Мишку Лопатина забрали, увезли. До тебя, друг, добираются! — Макар удивленно раскрыл глаза. — Чего смотришь? Поди, думаешь, соврал? Нет, брат, Ахезин отродясь не врал. Маевскую-то знал?.. Петьки Маевского, нашего управляющего, женешку? Ее тоже вместях с Мишкой забарабали, а ты эту бабенку в полюбовницы себе ладил. — Исаия посмотрел искоса на Скоробогатова. Макар стоял в углу бледный, плотно сжав губы. — Ты, поди, не слышишь, чего в забоях-то говорят у тебя?.. Сенька Смолин и этот шибздик Ефимка?.. У себя под носом не чуешь, что творится, — смута!
— Я вижу.
— Вижу, — передразнил Ахезин, — кобылу рыжу! От кого это пошло?..
Макар молчал, а Исаия, заложив за спину руки, говорил:
— От тебя! Не будь тебя, Маевская бы у нас не шаталась, не нюхала бы! Все бы шло гладко!
Макар, наконец, выведенный из терпения, сердито спросил:
— Ты чего, ругаться пришел? В чем дело?
