Лин задрожала. Она хотела закрыть глаза, но никак не могла оторвать взгляда от тех, кто лез сейчас сквозь стены тоннеля, и от их предводительницы.
Тихий звон мешался со звуками тварей – а потом вдруг вырос над гамом, превратившись в настойчивый набат, окруживший Лин со всех сторон, властно забравший все ее внимание. Тело ее отяжелело, и сон истаял в серую пустоту.
– О-о-о-о-х-х-х-х, – простонала Лин у себя в постели.
У нее болело все, буквально все, но это уже не имело значения. Никогда в жизни она еще так не радовалась пробуждению.
Сквозь закрытую дверь комнаты она слышала сердитую воркотню мамы:
– Ошиблись номером! Подумать только! Хотела бы я посмотреть, как
Лин слабо улыбнулась. Телефон… вот что вернуло ее назад. Генри не бросил ее.
Потом она посмотрела на свою руку.
Ожог был все еще там.
Седан с двумя пассажирами упорно крался по промокшим от дождя дорогам. Оба были приблизительно одного роста и комплекции: ни слишком высокие, ни слишком низкие; ни толстые, ни тонкие; одеты в одинаковые темные костюмы, отглаженные белые рубашки с накрахмаленными воротничками и темно-серые шляпы, низко надвинутые на коротко остриженные головы. Волосы на цветовой шкале занимали отметку где-то между «мышиный» и «неопределенно-грязный». Внешностью они обладали самой непримечательной и обреченной немедленно растворяться в окружающей среде, не оставляя по себе ни следа. Когда им случалось зайти в магазин или в придорожную забегаловку, хозяевам заведений потом приходилось реально напрячься, чтобы вспомнить хоть одну деталь облика посетителей. Они были очень вежливы. Вели себя сдержанно. Платили по счету, оставляли чаевые, а мусора, наоборот, не оставляли. Потому что эти граждане очень хорошо знали, что такое оставлять мусор и как его за собой убирать.
Они ехали и ехали. Иногда дорога заводила их в маленькие городки где-нибудь в глубинке, в дома, где хозяюшки встревоженно слушали их расспросы, теребя подол фартука, посеревшего от старости и скудости монеток в жестянке из-под печенья.
Окна кафе приветливо улыбались в ночь теплым золотом.
– Как насчет пирога, мистер Адамс? – осведомился шофер, сворачивая с дороги.
– Пироги я люблю, мистер Джефферсон, – отозвался пассажир.
Внутри было тепло. Несколько человек местных гнули головы над тарелками с яичницей и сэндвичами – островки человечности, сползшиеся в архипелаг, но не утратившие одиночества. Гости сели и смешались с обстановкой. Официантка налила им две кружки горячего черного кофе и принесла две порции яблочного пирога, который был стремительно прикончен. В кафе имелось и радио. Из колонок, побулькивая, лилась передача: какая-то девица уверенно вела грешников к Иисусу.
– Вы, ребята, откуда-то отсюда? – поинтересовалась официантка, убирая тарелки и заменяя их на счет.
– Да, живем недалеко.
– А чем занимаетесь?
– Торгуем помаленьку… – мистер Адамс мельком глянул на ее бейджик, – …Хейзел.
– Да? А что продаете?
– Америку, – улыбнулся он.
– Не желаете еще кофе на дорожку, ребята? – Хейзел снова стала официанткой.
Мистер Адамс одарил ее извиняющейся улыбкой.
– Кажется, нам уже пора, – сказал он, точно копируя говор местных за столиками; не то слово, как легко акцент может выдать чужака. – Спасибо за пирог.
Он заплатил по счету, кинул пятицентовик на чай и вместе с товарищем вышел в сумерки. Зимние облака пышными гирляндами висели над чередой пологих холмов.
– Звонил мистеру Гамильтону. Он намерен проконсультироваться с оракулом, – сообщил мистер Джефферсон, ковыряя во рту зубочисткой.
– Отлично. Давайте займемся тем, другим делом.
