Представляет ли Зархель? Да он, пока склонялся перед пятами покойного божества, воочию зрел контур этого самого злосчастного цветка, так называемой кувшинки, будь она проклята…
Советник желал обратить все божественные пророчества себе во благо, однако, что делать с этой кувшинкой, он так и не решил. Кувшинка — символ дома Амуин, и, предъяви он мумию Отравляющей Фахарис в первозданном виде, Зархель лишь прославит семью с Морозного Камня, отнимая известность у собственного дома и своей фамилии, Аонов, владык Тёмных Ручьев, берега которых стережёт ядовитый, но душистый багульник.
— А коли правдива легенда о древних гигантских кувшинках, то, стало быть, правдивы и истории о драконах, что скапливали здесь горы из сокровищ? — тихо рассуждал Нот, снова взявшийся за любимую работу.
Он тщательно очищал от земли даже самые мелкие частички мумифицированных тел, отбирая те из них, которые покрывались намертво вросшим зиртаном. Ведь именно такие куски использовали эти трудолюбивые старатели, извращаясь над живыми созданиями при помощи магии и подручных средств, калеча подопытных во имя «преображения» и во славу королевства.
— Взгляните, что мы обнаружили здесь? Тушу
— Ваша Светлость, — едва слышно промолвил Дуностар, подходя ближе к дяде, — донги Ална и Адана уже приехали, и вот Ваш горячий отвар.
Молодой человек протянул поднос Главному советнику, с которого тот и принял стакан.
— А? — сперва чуток рассеянный Зархель опять не понял, о чём толкует Дуностар, но затем он быстро привёл мысли в порядок. — Хорошо, идём. Нот, мы уходим, а травлю чудищ глянем после того, как закатится солнце. Незачем привлекать к спектаклю лишние глаза.
Первый и седьмой ар Аон покидали зону раскопок. Они направлялись в просторный и роскошно обставленный шатёр правителя, которым здесь и являлся Зархель, однако возбуждённые голоса молящихся никак не смолкали.
— Ур! Химгур! Кардрагон! — кричали паломники.
— Ах… музыка для ушей моих, — мечтательно прошептал Зархель, засматриваясь на серые, беспросветные небеса. — Конечно, лучше бы они призывали Фахарис, но… предки преподнесли нам этот дар, и даже если дар их — испытание, мы в силах превратить испытание в возможность, а невезение обернуть величайшей из удач. Иначе мы вообще не достойны править.
Уже возле входа в огромный шатёр из тёмно-бордовых и насыщенно-синих тканей, Дуностар сквозь зубы процедил:
— Да, дядя. Оборачивать чёрные тела в белый погребальный саван — будто Ваше призвание.
— Что ты сказал? — искривившись, прохрипел советник.
— Простите, дядя. Это самое пристойное из того, что я сумел придумать.
— Придумать? Это — не про тебя. Радуйся, мой дорогой племянник, мой кровный родственник, что нынче у меня доброе расположение духа, и я точно в таком же здравии. Но, главное, у нас с тобой одна судьба. Ничто не разлучит нас — ни рок, ни случай, ни воля богов, ни даже твоя непомерная глупость, Дуностар. Вздумал тоже, дерзить мне, нахал!..
Последнюю реплику Зархель раздражённо проворчал себе под нос и погрозил племяннику пальцем. Дуностару всё чаще казалось, будто его покровитель в расцвете лет стал превращаться в обычного дедка, который находит усладу лишь в одном — бесконечном и беспочвенном брюзжании. Воистину, страшные метаморфозы!
— Не высовывайся больше, — наказал Зархель племяннику и отодвинул занавески в шатёр.
Впрочем, трудно не высовываться тому, кто имеет столь выдающийся рост.
Слуги обставили шатёр правителя весьма пышно, ведь Зархелю всегда нравились красивые вещи. Всё здесь, начиная от тканей и заканчивая раскладной мебелью, обладало своим очарованием и яркой индивидуальностью, и было выполнено из лучших материалов. Кое-где поблёскивали подвески из драгоценных камней, где-то расплывались блики по лоснящейся поверхности посуды из золота и серебра. В жаровнях вместе с углями тлели благовония, и в целом эти переносные мрачные чертоги напоминали истинный дворец.
Зархель, шагнув под навес, сразу направился в южную часть шатра, обращённую в частные покои, тогда как северная сторона, огороженная ширмами и занавесами, была обустроена под приёмный зал. Дуностар последовал за дядей.
