— Но она — не моя дочь. Ты там, это круто. Я один в постели с Билле, не так круто.
Вот черт.
Ладно, вот оно что. Я оказалась очередной раз идиоткой, думая, что они напоминали мне американскую мечту семьи. Я, как всегда, облажалась, и Митчу стало не по себе.
— Прости, — прошептала я.
Его руки напряглись, одна из них на лопатках поднялась вверх, и его пальцы схватили меня за хвост.
— Все нормально, — прошептал он в ответ, и я снова начала растворяться в его глазах, хотя его веки опускались одновременно с опускающейся головой, а губы были на расстоянии вдоха от моих.
— Митч, — позвала я, но мои губы коснулись его губ. А потом мои губы вообще перестали говорить, потому что его губы оказались на моих. Он обхватил меня за затылок, наклонив мою голову в сторону, рука передвинулась в другую сторону, его язык прошелся по моим губам, пока мои губы сами собой не раскрылись и его язык не проник внутрь.
Боже.
Вот оно опять.
О Боже!
Он был так хорош на вкус, он так прекрасно ощущался и так прекрасно целовался.
Руки заскользили вверх по его спине, пальцы впились в предплечья, пока он целовал меня, он был таким вкусным, что я не могла не целовать его в ответ.
Наконец, губы Митча оторвались от моих, скользнули вниз по щеке к уху, он зарычал, сжав руки:
— Боже, мне так нравится твой рот.
И вот я снова, стою в его объятиях, крепко прижатая к Митчу и тяжело дышащая.
Как такое случилось?
— Митч… — начала я.
Он приподнял голову, встретившись со мной глазами, оборвав меня:
— Когда у тебя следующий выходной?
Я моргнула.
— А что?
Его рука, лежащая на моих бедрах, напряглась еще сильнее.
— Твой следующий выходной, дорогая, когда?
— Ум... сегодня, — ответила я.
Он ухмыльнулся и тихо произнес:
— Я знаю, милая. Когда у тебя следующий выходной?
— Ээээ ... в пятницу.
— В четверг вечером мы возьмем няню.
Я моргнула, услышав это, такие слова обычно говорит отец матери, муж жене говорил еще больше слов, которые могли ей понравится.
— Что?
— Няня.
— Но почему?
— Потому что в четверг вечером я приглашаю тебя на ужин. Я тебя напою. Потом доставлю домой, а потом буду делать с тобой разные вещи. И то, что я предполагаю проделывать с тобой мягко переведет нас в пятницу, и я не хочу, чтобы дети меня прерывали, пока я буду это делать.
У меня подогнулись даже пальцы на ногах, колени задрожали, а соски начало покалывать.
О боже!
Я изо всех сил пыталась найти дорогу обратно в мир Мары, который был для меня более безопасным и гораздо более здравомыслящим, и начала:
— Я не…
Я замолчала, услышав, как открылась дверь в ванной комнате в коридоре. Билли вышел из душа.
Голова Митча отодвинулась от меня на два дюйма и слегка повернулась, прежде чем он пробормотал:
— Дети все время прерывают.
Я задвигала руками, прижав их к его груди, что было не очень хорошо, так как все мои пальцы встречали на своем пути только его горячее, твердое, гладкое тело.
Я пришла в себя и начала:
— Митч…
В этот момент раздался стук во входную дверь.
Митч повернул голову в другую сторону, я проследила за его взглядом, и мы оба уставились на входную дверь.
— Кто бы это мог быть? — Прошептала я.
— Понятия не имею, — ответил Митч уже не шепотом, отпустив меня, отчего мои руки отлетели в стороны, поэтому я прижала ладони к столешнице, чтобы удержаться на ногах, наблюдая, как Митч направлялся к двери.
Он посмотрел в глазок, опустил голову, пару раз удивленно качнув головой, повернулся ко мне, взглянув на меня. Я увидела удивление в его глазах, а также едва заметное раздражение. Затем он снова повернулся к двери, снял цепочку, повернул замок и открыл.
— Ты никак не могла умерить свое любопытство, а? — спросил он того, кто стоял за дверью, и в его голосе была та же смесь удивления и легкого раздражения.
— Да, потому что мой брат позвонил мне в девять часов вечера, спросив, что нужно дать больному ребенку с высокой температурой... так что ты прав, никак не могла умереть свое любопытство. Ничего не могла с собой поделать. — Услышала я женский голос, и тут же увидела, как Митч отошел в сторону, пропуская в квартиру женщину с такими же темными волосами, как у Митча, правда, вьющимися, стильно подстриженными, доходящими ей до плеч. Она была высокой, как и Митч, не совсем высокой, как он. И сложена была совсем не так, как Митч. Она состояла из отменных сисек и задницы.
За ней проследовала точная копия только в возрасте, и эта женщина очевидно была матерью Митча.
И я оказалась права. Его мать носила твинсеты (двойки — единый комплект из блузки и пиджака, или пиджака и юбки).
С платками.
Очень красивыми.
О... боже мой!
— Привет, вы, должно быть, Мара, — заявила миссис Лоусон, завидев меня. — Я мама Митча, Сью Эллен.
