Забава начала называть меня любимым сыночком года через четыре после появления в нашей семье. Проблем это принесло просто немерено – меня, восьмилетнего мальчишку, тут же окрестили маменькиным сынком. И дразнили этим прозвищем до тех пор, пока не поняли, что «маменькин сынок» умрет, но отомстит. Сторицей. Причем любому, вне зависимости от возраста и места в иерархии рода. И пусть в то время я дрался по нескольку раз в день и был вынужден придумывать варианты мести для взрослых, но ни разу не попрекнул виновницу всего этого, ибо считал, что она имеет полное право называть меня, как угодно. Почему? Да потому, что все эти четыре года она круглые сутки жила мною одним. А мои вечно занятые родители за это же самое время не уделили нам суммарно и четырех месяцев своего времени. Моя дорогая матушка самозабвенно вернулась к главному делу своей жизни – хирургии – уже на следующий день после того, как притащила в поместье спасенную ею восьмилетнюю сироту. А через пару недель завела очередную интрижку на стороне и, как обычно, выбросила из головы «всякую ерунду» вроде обещания удочерить этого ребенка. Ну, а отец, пропадавший на службе и у любовниц даже не сутками, а неделями, заметил появление в семье нового члена только через полгода. И тоже не подумал, что девочке нужно не только место, где жить, но и душевное тепло. В результате Забаве, еще не оклемавшейся от потери семьи и страшных травм, пришлось забыть о сне и покое, сжать зубы и взять на себя воспитание четырехлетнего мальчишки! Впрочем, найти со мной общий язык оказалось не так уж и сложно: почувствовав, что в семье появилась личность, которой есть хоть какое-то дело до меня, я потянулся к ней всем сердцем. И очень быстро понял, что моя новая «сестричка» так же одинока, как и я. Мосты навелись достаточно быстро, и она, пытаясь отплатить моей матушке добром за добро, по сути, отдала мне все свое детство и юность. Впрочем, не без взаимности – первые пару-тройку лет, пока воспоминания о страшной смерти родителей почти каждую ночь возвращались к ней в жутких кошмарах, я ночевал в постели Забавы и, как мог, согревал ее израненную душу искренним сочувствием, детскими ласками и разговорами обо всем на свете. А годам к семи неожиданно для самого себя стал ощущать родителей самыми обычными членами рода, делающими где-то что-то для кого-то, а Беклемишеву – мамой, папой, старшей сестрой, самой близкой подругой, любимой учительницей и тренером в одном лице. Да, в теории можно было сказать, что ей не оставалось ничего другого, ведь для всех остальных Логачевых она продолжала оставаться чужой. Но я чувствовал, сколько души она в меня вкладывала каждый божий день, видел, что это вызывает откровенное непонимание у большинства моих родственников, и знал, что ей плевать и на подначки, и на насмешки, и на самое первое, обидное, прозвище Мамочка, которым ее тогда окрестили. Ведь она жила мной. В смысле, ставила перед собой цель за целью, добивалась их с недетской добросовестностью, потихоньку завоевывала всеобщее уважение и личным примером учила меня быть таким же…
Выполнив мою просьбу, Забава перестала валять дурака и включила режим врача:
- В общем, так: прежде, чем подпустить к тебе какую-то бабу, я должна убедиться, что она здорова, достойна твоего внимания и понимает, на что подписалась. Поэтому сейчас мы рванем к тебе, ты познакомишь меня с этой особой и свалишь в туман. Как минимум на час. Вопросы?
Вопросов не было. Ни одного. Зато появилось желание воспользоваться представившейся возможностью позабавиться. И я ему поддался. Сдуру – нахмурился, увел взгляд в сторону и не очень уверено промямлил:
- Не обижайся, но, по моим ощущениям, ты немного торопишься…
Забава вздрогнула, как от удара, и словно умерла – у нее потухли глаза, лицо стало белее бумаги и подкосились ноги. Я слетел с подлокотника быстрее мысли, подхватил ее на руки и, мысленно проклиная свой дурацкий характер, прижал подругу детства к себе:
- Прости, я хотел пошутить! Может, не очень удачно, но…
Заглянув мне в глаза и убедившись, что я не лгу, Беклемишева пришла в себя и потребовала:
- Поставь меня на пол, забудь, что я испугалась, и пошути!
Зная, что это единственный способ мгновенно справиться с «буйством ее тараканов», я послушно закрыл глаза, выбросил из головы лишние мысли и сосредоточился на придуманном образе. Затем изобразил то же выражение лица, что и в первый раз, повернул Забаву к большому зеркалу, обнял со спины и «сокрушенно» вздохнул:
- Да, моя Спутница, вроде как, уже не посторонняя…
Беклемишева заинтересованно прищурилась, ожидая продолжения, и оно не заставило себя ждать – мои ладони прижались к ее животу и медленно заскользили вверх:
- …но ты до сих пор в одной прозрачной ночнушке и без белья.
