Мы как будто смотрели фильм с замедленным действием, но в конце концов русский все же упал на асфальт между двумя зданиями. Мы услышали глухой стук. Подойдя к краю крыши, я увидел распростертое на земле неподвижное тело, забинтованное лицо, раскинутые руки и впервые за долгое время испытал что-то похожее на удовлетворение и даже радость, какую испытывает человек, хорошо сделавший свою работу. Мы все-таки загнали его в угол. Смерть его была страшной, но он заслужил ее. Заслужил закончить жизнь в пустом переулке, впечатавшись в асфальт, будто навозный жук.
И тут Нед Махони запрыгал, захлопал в ладоши и заухал, как сумасшедший. Я понимал его чувства, но плясать не мог. Тот, лежащий внизу на тротуаре, заслуживал смерти, как никто другой. Он умер, сдох, но особенной радости во мне не было.
— Даже не закричал, — сказал я. — Не доставил нам такого удовольствия.
Махони пожал плечами:
— Мне плевать, закричал он или нет. Главное, что мы здесь, а он там, валяется, как дерьмо. Наверное, на свете все-таки есть справедливость. А может, и нет.
Он рассмеялся, обнял меня и прижал к себе.
— Мы победили, — сказал я. — Черт возьми, Недди, мы все-таки победили.
Мы победили!
На следующее утро я вместе с Махони и его звездной командой вылетел в Квонтико на вертолете «белл». Ребята готовились отпраздновать успех, отметить победу над Волком, а мне хотелось поскорее вернуться домой.
Мы победили!
По пути из Квонтико в Вашингтон я позволил себе немного расслабиться, а когда подъехал к дому, когда увидел его, то почувствовал себя почти нормальным человеком. Почти тем, каким знал себя. Никто не встречал меня на крыльце, так что Нана и дети, наверное, не видели, как я подъехал. Вот будет сюрприз.
Мы победили!
Передняя дверь оказалась незапертой, и я вошел. В прихожей горел свет. И в других комнатах тоже. Но видно никого не было.
Может быть, это они приготовили мне сюрприз?
Осторожно, стараясь не шуметь, я прокрался в кухню. Здесь тоже горел свет, на столе стояла расставленная к ленчу посуда, но никого не было.
Странно. Мне стало немного не по себе. Откуда-то появилась Рози. Замяукала. Потерлась о мою ногу.
Я не выдержал:
— Эй, кто-нибудь. Я дома! Папочка вернулся! Где все? Папочка вернулся домой с войны.
Я взбежал наверх — никого. Проверил, нет ли записки. Ничего.
Я спустился вниз. Прошел по комнатам. Выглянул в окно. В другое. На улице — ни души. Где же они? Где Нана? Где дети? Они же знали, что я возвращаюсь.
Я сделал несколько звонков знакомым, тем, к кому могло отправиться мое семейство. Странно. Нана почти всегда оставляла записку, если уходила куда-то с ребятами. Даже если уходила на час. Тем более что они ждали меня.
Мне стало вдруг по-настоящему плохо. Прождав еще полчаса, я стал звонить в Гувер-билдинг. Начал с Тони Вудса. В перерывах между звонками еще раз обошел весь дом, надеясь найти хоть какие-то следы беспорядка, спешки.
Вскоре прибыла группа экспертов-криминалистов, а еще через несколько минут ко мне подошел один из них.
— Во дворе следы ног. Предположительно мужчина. В доме обнаружены комочки довольно свежей грязи. Может быть, приходили что-то чинить. Может быть, был кто-то из службы доставки. Недавно.
И больше ничего. Они обшарили весь дом, но так ничего и не нашли.
Вечером приехали Сэмпсон и Билли. Мы сидели и ждали. Хотя бы звонка. Хотя бы чего-то, что дало бы надежду. Никто не позвонил. Около двух часов ночи Сэмпсон отправился домой. Билли ушла раньше, в десять.
Я не ложился. Ждал. Ничего. Никто не выходил со мной на контакт. Никто. Я поговорил по сотовому с Джамиллой. Помогло. Но ненадолго. В ту ночь никто не мог мне помочь. Никто и ничто.
Пришло утро. Я стоял у открытой передней двери и тупо смотрел на пустынную улицу. Наверное, именно этого я боялся больше всего; наверное, каждый боится этого больше всего: остаться в полном одиночестве и знать, что те, кого ты любишь, попали в беду.
Мы проиграли.
Письмо пришло по электронной почте на пятый день. Я едва заставил себя прочитать его. А читая, думал, что не выдержу, что меня вырвет.
