Лондонские поля полностью

Тем, кто в эти дни въезжает в Америку, рекомендуется выглядеть как можно лучше. Надеть на себя смокинг, к примеру, или же одеяние викария. Костюм пингвина, собачий ошейник — выбирайте. Я? Я, когда забрался в такси, будучи в двадцати милях от Мисси Хартер, выглядел как бродяга — увенчан бродяжьей шевелюрой, одет в бродяжий костюмчик, обут в бродяжьи башмаки. Глаза у меня, я чувствовал, были красными, как кайенский перец, красными, как циферки на счетчике, обозначающие доллары, что уплывали прочь — вместе со временем. Была ночь. Но все требования, изукрасившие пассажирский отсек, я различал ясно, как днем. Пассажирам предписывалось самим укладывать свой багаж в багажник (ВОДИТЕЛЮ ЗАТРУДНИТЕЛЬНО), воздерживаться от курения (ВОДИТЕЛЬ СТРАДАЕТ АЛЛЕРГИЕЙ). ГОВОРИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ГРОМКО — это было третье предписание из длинного перечня того, что пассажир делать обязан, и того, что ему делать возбраняется. Даже при том, что движение на трех из четырех полос дороги было перекрыто, до города мы доехали с приличной скоростью. Лунного света хватало как раз на то, чтобы видеть окрестные облака — облака, выглядевшие как следы то ли резиновых сапог, то ли шин, то ли гусениц танка. Луна над небесными песчаными пустошами была в третьей четверти, и казалось, что она, слегка склонившись в сторону, улыбается, как трагическая маска. Под ней — наполовину опустошенный «Пояс ржавчины»[67]. ШЕРАТО. ТЕКСАК[68]^*. Даже крупные корпорации теряют буквы. Затем город: жизнь, доведенная до буквализма, до бетонной конкретности; до предела конкретизированная и обетоненная. Вот он какой. И когда мы миновали Пентагон, самое большое здание на земле, видимое даже из космоса, я заметил, что в нем ярко горят все окна — все до единого.

Это было моей американской мечтой, моим американским сновидением. Америка? Увидеть ее во сне — вот и все, что мне удалось. Когда я проснулся, то по-прежнему сидел в аэропорте Хитроу, прижимаясь щекою к горячему винилу. Минут пятнадцать я наблюдал, как пожилой мужчина жует жвачку; как вся его жизнедеятельность сосредоточилась между зубами и верхней губой, делая его похожим на кролика. А потом я просто подумал: довольно.

Вернуться в Лондон оказалось делом нелегким: даже здесь я едва не провалился. Даже для возвращения в Лондон мне пришлось напрячь все силы и призвать на помощь все свое везение («Не извольте беспокоиться! А такси вы здесь все равно не заполучите. Ни в коем разе»). Прежде я никогда не думал, что смогу жить, если мне не удастся добраться до Мисси, до Америки. Но, как видно, смогу. В конце концов, все это не будет до ужаса долгим.

Тот сон… Такой дотошный, такой подробный — такой буквальный. Одно из тех сновидений, где все происходит с той же скоростью, что и наяву. В него входили и четыре часа, на протяжении которых меня убедительнейшим образом мурыжили иммиграционные службы. Мисси Хартер всегда видела такие сны; лежа у меня под боком, она по полночи проводила в Библиотеке Конгресса или делая покупки у Валдуччи[69]. Что-то подсказывает мне, что подобных снов я больше никогда не увижу. Отныне и присно будет царить специальная теория относительности — эйнштейновы пытки. Так что, возможно, то американское сновидение было прощанием со снами. И еще со многим другим.

Чем я занимался? Вся эта затея, вся эта любовная экспедиция, все помыслы о ней: все явилось из другого мира. Забудь об этом. Отвернись. Попробуй снова поиграть в кости со смертью и ненавистью, вместо того чтобы сражаться за любовь в несуществующей войне…