– Хотел услышать, что ты будешь петь, – улыбнулся Робин. – Выберешь ли ты боевые песни или любовные. Твой выбор подсказал бы, начало оживать твое сердце или нет, можно ли к тебе подступаться или восполнить запас терпения.
Марианна рассмеялась, но тут же вновь стала очень серьезной. Проведя кончиками пальцев по щеке Робина, она заглянула ему в глаза:
– Скажи, прикасаясь ко мне…
– …нет, не испытывал и не испытываю, – ответил он, не дав ей договорить, без слов понимая, о чем она спрашивает. – Никогда, ни одного мгновения.
Она продолжала молча смотреть на него, и тогда он признался со всей откровенностью:
– Больше всего на свете мне тогда хотелось обнять тебя и прижаться лицом к твоим коленям.
Брови Марианны дрогнули, но глаза жестко сузились:
– После того как отмыл меня?
– Нет, до того, как только привез тебя в дом Эллен, – спокойно ответил Робин, таким же спокойным взглядом глядя в ее глаза.
До того… Марианна вспомнила, как ей самой был отвратителен запах, пропитавший ее насквозь, запах потных, немытых самцов в одеждах с гербом Роджера Лончема. Она невольно поморщилась, словно он снова ударил ей в нос. Этот мерзкий запах даже смог заглушить травяной аромат, царивший в маленьком доме Эллен. И к ней, вот такой, он не побрезговал бы не то что прикоснуться – он касался ее, но прижаться лицом? Зачем?
Все ее чувства, воспоминания, вопросы Робин читал в глазах Марианны как в открытой книге.
– Чтобы и ты и я – мы оба – почувствовали себя, несмотря ни на что, единым целым, кем мы были и останемся, даже вопреки собственным действиям, в прошлом или в будущем, – не знаю, возможно, я так и должен был сделать. Но…
– Я бы закричала, – тихо, с такой же откровенностью ответила Марианна, – наверное, ударила бы тебя. Когда ты сказал, что должен осмотреть меня как врач, я уже тогда была готова наброситься на тебя с кулаками.
– Ты была так слаба, что едва ли смогла бы сжать пальцы в кулак, – невесело улыбнулся Робин.
– Верно, – кивнула Марианна, – лишь поэтому я подчинилась тебе. Ты даже представить себе не можешь, какой стыд сжигал меня, пока ты ко мне прикасался.
Робин обнял ее и, прильнув губами к виску Марианны, покачал ее, словно ребенка:
– Милая, ты же знаешь, что целитель, делая свою работу, остается только целителем, пока не закончит ее.
– Да, я это знаю, – с усмешкой подтвердила Марианна. Высвободившись из его рук, она посмотрела Робину в глаза прямым немигающим взглядом, – но в ту ночь мои знания не спасали меня ни от боли, ни от стыда.
– Хорошо! – неожиданно легко сдался Робин и улыбнулся с едва заметным лукавством. – Представь, что я ранен. Ты будешь лечить меня или предпочтешь поодаль заливаться слезами?
Марианна зашипела, как рассерженная кошка, и больно шлепнула его по руке:
– Даже представлять не желаю!
– И все же? – настаивал Робин.
Она нахмурилась, недовольно сверкнув глазами, и нехотя ответила:
– Разумеется, лечить. Но надеюсь, что сие испытание меня обойдет стороной, а прежде всего – тебя!
Он выслушал ее отповедь, улыбнулся и едва ощутимым касанием провел ладонью по щеке Марианны.
– Как бы то ни было, родная, я ответил на твой вопрос. И впредь ни слова об отвращении или иной подобной глупости.
Она покивала в ответ, и вдруг вся озарилась улыбкой, как солнечным светом, а из ее глаз хрустальными горошинками посыпались слезы, оросив его грудь и руки.
– Что ты, Мэриан?! – вскинулся Робин, но Марианна легонько надавила ладонью ему на плечо, вынудив лечь.
– Я сейчас так счастлива! – прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. – Ты даже представить себе не можешь, как я счастлива, что мы с тобой снова вместе!
Он тихо рассмеялся, не сводя с нее глаз, исполненных нежным синим сиянием.
– Очень даже могу, мое сердце, потому что я тоже счастлив. Это ты едва ли представляешь себе, как я устал, все это время преодолевая единственное препятствие, разделявшее нас, – тебя саму. Мне не описать тебе всю глубину моего разочарования, когда я увидел в конце мая, как ты провела пальцами по седлу и они окрасились кровью. Я надеялся, очень надеялся, что ты все-таки окажешься в тягости. И куда бы ты делась тогда от меня – больше трех месяцев назад?
Улыбка мгновенно исчезла с ее лица, она вздрогнула и напряглась, как тетива лука:
– О чем ты жалеешь?! О том, что природа или твое лекарство избавили нас обоих от долгих сомнений?
– О том, что наша разлука продлилась, – ответил Робин и, став серьезным, сказал как отчеканил: – Мэриан, у рожденных тобой детей может быть только один отец – я. Запомни это навек.
Робин почувствовал, как она расслабилась, и, хотя слезы еще дрожали на кончиках ее ресниц, напряжение оставило Марианну. Сжав в ладонях ее лицо, он шепнул, завораживая ее синим омутом глаз:
– А о том, что произошло во Фледстане, постарайся забыть. Я понимаю, это непросто, но ты постарайся.
