Тревожные предчувствия все сильнее завладевали моей душой. Чем больше я приходила в себя, тем лучше ощущала подводные камни ситуации, в которую угодила. Но у меня было утешение, которое компенсировало все тревоги и неприятности. Этим утешением был Кендал. Уже через неделю он начал заметно округляться, к нему вернулась обычная живость, и мой сын снова превратился в здорового и счастливого мальчугана.
Было ясно, что он полюбил замок и свою новую жизнь. Он все больше привязывался к барону… Я и сама уже думала о бароне как о… Ролло. Кендал его ничуть не боялся. Вряд ли кто-нибудь относился к Ролло с такой любовью, как мой сын. Они очень много времени проводили вместе.
Вскоре после приезда в замок он сообщил Кендалу, что хочет повести его в конюшню и показать ему нечто особенное. Как оказалось, Кендала там ожидал белоснежный пони, в точности такой, какого барон описывал тогда, на Рождество.
Кендал прибежал ко мне с горящими глазами.
— Он там, мама! Он там… точь-в-точь такой, как рассказывал барон… и он мой!
После этого он начал учиться ездить верхом. Иногда Ролло сам занимался с ним, и они ехали рядом по полоске дерна, уложенной вдоль берега рва. Иногда с ним ездил один из грумов.
А тогда, в тот день, когда Кендал стал владельцем белого пони, ко мне в комнату стремительно вошла Жанна. Ее глаза сияли радостным изумлением.
— Взгляните, что мне подарил барон, — сказала она. — Помните, как на Рождество мы говорили о подарках? И вот эта брошь… точно такая, как описывал барон! Он сказал, что я так хорошо заботилась обо всех… — Ее глаза наполнились слезами, и она отвернулась. Брошь была изумительно красивой, и у Жанны никогда не было ничего подобного. Будучи практичной француженкой, она, вероятно, рассматривала подарок барона и как страховку на черный день. Но эта брошь имела для нее и огромную моральную ценность.
Увидев брошь, Кендал был вне себя от радости. Он только и говорил, что об этой броши. В тот день, спустившись ко рву, я увидела его на пони, которого вел на длинном поводу Ролло.
Сын закричал:
— Смотри, мама. Смотри! Барон, пожалуйста… не держите повод.
Барон позволил ему проскакать какое-то расстояние вполне самостоятельно.
— Он будет хорошим наездником, — сказал Ролло.
Я стояла, глядя на сына. Его глаза сверкали, щеки раскраснелись. Он не сводил с нас глаз, желая убедиться в том, что мы неподдельно восхищаемся им.
Кендал подъехал к нам.
— А у Жанны есть брошь! Ее рождественский подарок!
Внезапно он рассмеялся и взял меня за руку, несомненно, надеясь увидеть кольцо с сапфиром, описанное Ролло в рождественский вечер.
Заметив его разочарование, я спросила:
— Ты не хочешь еще немного показать нам, как ездишь рысью?
Но Ролло не позволил мне сменить тему.
— Ты хотел увидеть кольцо, — сказал он.
— Да. Только мама не получила своего подарка.
— Ее подарок еще не готов, — пояснил Ролло.
— А когда он будет готов? — спросил Кендал. — Ведь она же должна его получить, не так ли?
— Да, — кивнул Ролло, — должна.
— Но когда?
Ролло посмотрел на меня в упор.
— Когда? — повторил он.
— Все не могут одновременно получить подарки, — ответила я. — Тебе повезло, у тебя есть этот чудесный пони. И Жанне повезло.
— Тебе тоже должно повезти, мама.
— Я обещаю, — обратился Ролло к Кендалу, — что когда-нибудь она непременно получит это кольцо.
Он продолжал пристально смотреть на меня, насквозь прожигая пронзительным взглядом, напомнившим мне о ночах, проведенных с ним в башне… Я почувствовала, как меня властно охватывает возбуждение.
И уже сама не понимала своих чувств.
Мари-Клод проявляла ко мне живой интерес. Разумеется, она не могла понять, как получилось, что я оказалась в обществе ее мужа тогда, в осажденном Париже, и, конечно же, не очень верила в нашу случайную встречу во время обстрела, когда он спас жизнь Кендалу.
Она сильно отличалась от той юной девушки, которая убежала в лес со своим любовником во время пикника. Тогда она была беспечной и импульсивной. Теперь стала нервной и беспокойной.
Ее отнюдь не огорчил мой приезд в замок. И она не хотела, чтобы я переселялась в Хижину. Как ни странно, мое присутствие не раздражало ее.
И еще был Вильгельм. Бедный маленький Вильгельм! Мне было его искренне жаль с момента нашей первой встречи. Бедное дитя, он не успел появиться на свет, а уже был нежеланным. Я спрашивала себя, что должна была чувствовать Мари-Клод, узнав о своей беременности и поняв, что ей не удастся обмануть своего ужасного мужа.
Она была возмущена тем, что ее насильно выдают замуж, и в виде акта неповиновения завела любовника. Теперь же принцесса была лишь бледной тенью той дерзкой девчонки. Я узнала, что рождение сына едва не стоило ей жизни.
Вильгельм был угнетенным, запуганным ребенком. Думая о нем, я чувствовала, как во мне вскипает возмущение. Ролло и Мари-Клод не имели никакого права так относиться к этому маленькому существу. Как бы ни было велико его разочарование и ее возмущение, нельзя заставлять ребенка расплачиваться за это.
