Тонио подумал и решил пойти в другом направлении. Он идет вдоль перегородок и подходит к трещине в стене. Здесь слышно все, что говорится по другую ее сторону, отсюда видно все, что там делается. Его папа Джорджио стоит на коленях перед Лонг-д’Элом и массирует ему ногу. Лонг-д’Эл устроился на стуле, обитом потертым плюшем, этот стул он называет своим троном. Трон водружен на деревянный ящик, в котором когда-то перевозили омаров, если верить сохранившейся на нем картинке. Голова Лонг-д’Эла прикрыта коричневым бумажным пакетом с двумя прорезями для глаз. Он называет его позорной маской. Сбоку от него на шатающемся одноногом столике лежат несколько согнутых ложек, свеча и две трубочки из тех, что он вставляет себе в вены. Подозрительно глядя на приближающегося Кальяри, Лонг-д’Эл говорит:
— Это же надо! Парсифаль вернулся из Пруссии!
Потом нетерпеливо дергает ногой — он уже по горло сыт тем, что кто-то там трет ему пятку. Джорджио встает:
— Я, хозяин, пойду, чай вам приготовлю.
Рогатьен ему приказывает:
— Нет, останься. Ближе подойди. Вот сюда.
Джорджио покорно садится на пол рядом с ящиком, разрисованным омарами. Лонг-д’Эл кладет тяжелую руку ему на голову, как будто собирается взъерошить волосы. Потом на ящик поднимается Кальяри. Берет с одноногого столика фотографию. Тонио знает, чью фотографию. Когда господин Лонг-д’Эл вкалывает в себя трубочки, он, бывает, в течение нескольких минут кряду глядит на нее. Это фотография молодой женщины. Кальяри читает вслух надпись на ее обороте: «Твоя сестра Жюстин». Кальяри показывает на фотографию пальцем:
— А что она? Ты ей не сказал?
— Нет, мой дорогой, я все ей сказал.
— И что?
— И неблагодарная женщина хотела выцарапать мне глаза.
— Я бы очень удивился, если б у нее не возникло такого желания. Она все еще в Нью-Йорке?
— Не знаю. Не думаю. Хотя, кто ее знает?
Лонг-д’Эл срывает с головы позорную маску и бросает ее в сторону. Волосы у него седые, скорее серебристые, стрижка — как у пажа, как у Жанны д’Арк. Цвета льда. Глаза, как всегда, налиты кровью, как у пса издыхающего. Он, должно быть, с такими глазами родился. Еще у него такая бородка маленькая, козлиная. Лонг-д’Эл с трудом устраивается удобнее на своем троне.
— Ну, как там наш воробышек? — подает голос Кальяри. — Где он теперь, чтоб я мог на него взглянуть?
— Воробышек? Упорхнул. Улетел. Испарился.
— Придумай что-нибудь другое, Альбино. Это уж слишком.
— Спроси Джорджио, — предлагает Лонг-д’Эл.
— Да, господин, — подтверждает Джорджио, — он ушел.
Губы Кальяри кривятся в ухмылке. Гаденькой ухмылочке нехорошего мальчика, которого Тонио знал, когда они еще жили в тех домах, что теперь снесли. Такая ухмылочка была на губах нехорошего мальчика, когда он ловил мышку, с которой хотел поиграть.
— Значит, ты хочешь сказать, что проиграл, — говорит Кальяри.
— Вовсе нет, друг мой. Я выиграл.
Рогатьен Лонг-д’Эл встает с трона. Он не очень прочно стоит на ногах, поэтому ему приходится опираться на голову Джорджио, который все еще покорно сидит сбоку от трона. Лонг-д’Эл ласково проводит рукой по лицу Кальяри, который выглядит карликом, стоя рядом с этой каланчой пожарной. Тонио понимает, что ласка эта фальшивая, он просто хочет посмеяться над богачом.
— Знаешь, что, сладкий мой, ты отлично выгладишь, франт ты эдакий. Расскажи-ка мне лучше, как там Берлин? Что там твои любители поиграть в солдатиков, из пушек пострелять?
Кальяри не отвечает, смотрит Рогатьену прямо в глаза.
— Хватит дурака валять, Лонг-д’Эл.
От ящика из-под омаров Лонг-д’Эл идет в направлении гиганта-шофера. Ростом Рогатьен, как дверь, долговязый и серый, как бедренная кость. И просто до невозможности худой!.. Пояс его домашнего халата развязан, сам халат болтается на нем как на вешалке. Старческий пенис с синюшным концом длиной почти до колен болтается от одной ляжки к другой, много веков назад забыв о главном своем назначении.
— А этот амбал тут зачем, а? Чтоб нос мне расквасить? — осклабился он.
— Не знаю. А ты как думаешь?
Лонг-д’Эл пожимает плечами, возвращается к Кальяри.
— Мы его найдем, не беспокойся. Джорджио его, кажется, уже выследил. Правильно я говорю, Джорджио? Он сейчас работает кем-то вроде подручного-разрушителя. С твоими связями в Гильдии разрушителей его нетрудно будет выследить.
— Меня это не касается, — говорит Кальяри. — Это твое дело. Ну, ладно. Давай, сделаем так: предположим, я сомневаюсь в исходе дела. Даю тебе еще месяц. После этого ты делаешь все необходимое, чтобы со мной расплатиться. Уговор дороже денег!
Кальяри берет пакет с белым порошком с одноногого столика.
— Если тебе придется возвращать мне все до последнего цента, — говорит он, — мне кажется, тебе лучше было бы прекратить себя этим тешить.
И снова Кальяри ухмыляется ухмылочкой нехорошего мальчика. Он делает вид, что хочет положить пакет в карман. Лонг-д’Эл хватает его за руку и выворачивает ее.
— Отдай мне это! Сейчас же!
