Через некоторое время, когда Ксавье убедился, что они в безопасности, беглецы остановились, поддерживая друг друга, чтобы перевести дыхание. Нищий тяжело и неровно дышал, как будто, у него ничего не осталось от легких. Потом он пришел в себя и разразился раздраженной бранью. Что этот олух там себе думает, почему, черт побери, он его не предупредил, что там эта лестница треклятая на дороге стоит, это же надо так обойтись со слепым человеком! Нахлынули угрызения совести, и Ксавье застыл как вкопанный, будто перед его носом повесили отвес. Он даже был не в состоянии ничего ответить, потому что, судорожно думая о том, что ему следует говорить слепому господину, Ксавье совсем забыл, что тот слепой, и не предупредил его, что путь преграждает лестница. Олух, снова сказал нищий. Но Ксавье продолжал настаивать на том, что будет его глазами и дальше, пока не доведет до дома, и поклялся памятью Пегги Сью, что со всем должным вниманием впредь будет относиться ко всем помехам на их пути, таким, например, как лестница, чтоб ей пусто было! Слепой, ворча, побрел дальше. Но Ксавье все равно улыбался. Слепец ведь и в самом деле оказался тем, за кого себя выдавал, и помощь ему, чему подручный намеревался посвятить всего несколько минут, была добрым делом, наполнившим его пустой без этого день.
Все мысли Ксавье были заняты тем, что он пространно, в деталях рассказывал новому знакомому о своих приключениях подручного, искавшего бригаду разрушителей. Погрузившись в задумчивость, слепец внимательно его слушал. Когда Ксавье перечислял названия улиц, где он искал свою команду, нищий насупил большие, черные, кустистые брови; временами он поражался рассказу подручного, особенно когда речь заходила о некоторых поступках парнишки или когда тот делился некоторыми своими соображениями и мнениями об Америке, Гильдии разрушителей, обязанностях подсобного рабочего и прочем.
Они свернули в глухой проулок, и Мортанс немного удивился, когда понял, что он ведет человека в тупик.
— Тупик слепца, — торжественно проговорил нищий.
Домом ему служили покоробившиеся доски, кое-как приколоченные гвоздями к столбу, сверху покрытые листом жести цвета тела покойника; жесть символизировала крышу, едва прикрывая самый верх конструкции, причем на одну ее стену досок не хватило, и с той стороны она оставалась совершенно открытой всем стихиям. Посредине этой хибары была навалена куча старого тряпья, обрывков картона и бульварных газет, и на ней дрыхнул большой вшивый пес. Ксавье, увидев эту картину, от изумления округлил глаза.
— А где, ты думал, может жить нищий слепец? Во дворце Сарданапала? — подал голос слепой, догадавшийся о том, что происходило с его спутником. — Мне довелось повидать хороших людей, приличных людей, но шляпа моя никогда не была полна деньгами. Ну, повидать — это так обычно принято говорить. Ладно, выбери себе где-нибудь место и присаживайся. Сдается мне, ты еще совсем молоденький, так, должно быть, оно и есть. Сколько тебе стукнуло — шестнадцать, семнадцать? И прежде всего, как тебя зовут?
Ксавье сказал ему с улыбкой, что зовут его Ксавье. Слепец полюбопытствовал, не собственное ли имя — Ксавье вызвало у него улыбку. Ксавье ответил, что нет, что это он просто так улыбается, без всякой на то причины. А потом нищий сказал, что таких олухов, как подручный, надо душить в колыбели ради гуманности и сострадания к ним, но сказал он это по-доброму или в шутку, и Ксавье понял, что на самом деле его собеседник не имел в виду ничего обидного.
— Ладно, давай, садись, я нам сейчас сварганю монетное варево — это мое собственное изобретение!
Подручный сел, пристроившись на краешке небольшого округлого камня, смахнув с него предварительно пыль рукой. Дом Страпитчакуды он аккуратно поставил на другой камень, ласково при этом коснувшись ларца рукой. В наступившей тишине он в очередной раз улыбнулся нищему слепцу. Тот сел на землю, поджав под себя скрещенные ноги. Ксавье продолжал поглаживать ларец. Глазницы слепца были цвета сгоревших предохранителей.
— Ну вот! А теперь смотри внимательно, — сказал нищий, ощупывавший руками исцарапанный, погнутый поднос, какую-то емкость, напоминавшую кастрюлю, помятые жестяные чашки и разные другие предметы — чего там только не было. — Когда закипит вода, мы бросим в нее монеты, преимущественно те, что заработаны за день. А после этого добавим к ним вот эту монетку.
Эта монетка неожиданно материализовалась у него между указательным и большим пальцами как по волшебству. Странная, надо сказать, монетка достоинством в один цент. Она походила на ущербную луну, только-только начинающую наползать на солнце при солнечном затмении, или на орех, кусочек которого отгрызла белка. Нищий гордился своей монеткой так же, как Философ, когда рассказывал Ксавье о первом скрипичном концерте внучки.
— Видишь ты это своими глазами? Ты когда-нибудь видел такую одноцентовую монету? А? Видел? Я как-то нашел ее у себя в шляпе. Это мой амулет, мой талисман, мне с ней на все наплевать. Кто знает, что бы со мной без нее сталось?
