Третья, и последняя, краткая новость состояла в том, что в мир никогда больше не будет никаких войн, с этим покончено навсегл и так далее, потому что Америка будет присматривать за миром. Аплодисменты. Зрители встали и вытянулись по стойке смирно, Ксавье почувствовал приближение момента, которому суждено определить весь ход его будущей жизни.
Но вопрос, волновавший слепца, продолжал жечь ему язык потому что подручный так на него и не ответил. Нищий снова сказал, брызжа слюной, что теперь Ксавье, должно быть, с этой своей лягушкой лопатой гребет деньги, что теперь он так разбогател, что наверняка забросил к черту поиски своей разрушительной команды. Но подручный огорчил его, сказав, что, напротив, он свои поиски продолжает, и добавил, между прочим, что пока он искал бригаду, часть своей невероятной зарплаты раздал бездомным, а слепец, когда это услышал, воздел руки к небу», после чего прикрыл ими свою шляпу — этот жест красноречивее слов должен был свидетельствовать о его разочаровании и беспокойстве.
— Ты говоришь, деньги свои на бездомных разбазарил? — переспросил он с таким видом, будто вот-вот умрет от желудочных колик.
Ксавье, все еще расстроенный представленной картиной Венгрии, рассеянно ответил, что он и ему дал несколько долларов и теперь у него больше ничего не осталось, потому что, если можно так выразиться, он все их выдал, но в следующую свою зарплату он наполнит ему — слепцу то есть — все карманы купюрами, если он того захочет, и даже больше даст, хоть сотни долларов, если только такое можно себе представить. Нищий весьма натурально остолбенел. Потом по его бороде покатились слезы благодарности. Он стал бормотать имена пророков, раскачиваясь всем телом.
Тут к подручному подошел один из служителей, взял его под локоть и сказал:
— Ваш выход следующий, через три минуты.
— Делай что хочешь, когда лягушка твоя будет петь. Чечетку выбивай, пальцами щелкай, все что душе угодно. Только одно имеет значение: всегда улыбайся. А все остальное…
Ксавье кивнул, под ложечкой заныло, руки и ноги стали как ватные. Слепец потрепал его по плечу.
— Не переживай, парень. С таким профессионалом дело будет в шляпе. А ты уже сегодня к вечеру станешь звездой.
При мысли о такой возможности, которая никогда раньше ему в голову не приходила, у него мурашки по коже побежали, и дрожь его сотрясла.
Теперь было уже поздно отступать, передумывать, пытаться куда-либо бежать. Помощник режиссера в вечернем костюме объявил следующий номер: невероятная дрессировка, номер века! И ничего больше не сказал. Хорошо, сказали зрители, давай, показывай. На сцене вдруг стало темно как ночью, а в голове у подручного — вдруг возникло у него такое ощущение — будто кто-то откупорил бутылку сельтерской. Ноги его не слушались, сердце, казалось, стало биться в горле. Кто-то толкнул его в спину, кто-то сказал ему:
— Иди!
Но он и шага не мог сделать. Тогда его толкнули еще раз, теперь сильнее.
И вот он уже в лучах бьющих снизу прожекторов. Словно кто-то бросил ему в лицо пригоршню соли и совершенно его ослепил. Там, где должна была быть публика, он боковым зрением видел только огромный провал. Он шел по сцене, делая частые, мелкие шажки, едва отрывая подошвы кроссовок от деревянных досок. На его лице застыла ледяная улыбка, какие бывают у церковных служек, когда они несут на руках на алтарь младенца Иисуса. Ксавье дошел до центра сцены, где над одноногим столиком был натянут канат. Со всеми мыслимыми предосторожностями он поднес Страпитчакуду к канату, застыв на секунду в нерешительности перед тем, как посадить на него свою лягушку…
— Это не лягушка, а черепаха! — крикнул кто-то из зрителей, рассерженный тем, что время шло, а дело не двигалось.
В зале раздался смех.
Но Страпитчакуда уже сидела на канате. Ксавье немного отступил назад, оставляя лягушке больше простора, потом посмотрел на нее с таким выражением, какое было у Жанны д’Арк, когда она слышала повеление свыше. На протяжении бесконечно тянувшейся минуты молчания зрители удивленно смотрели на лягушку, во фраке и цилиндре сидевшую на канате, в душе восхищаясь этим клоуном, улыбка которого напоминало зажатый губами банан.
Ну хорошо, а дальше-то что?
И тут Страпитчакуда квакнула, причем квакнула она протяжно, медленно, глубоко, как самая лягушачья из лягушек в самом обычном смысле этого слова. Снова среди публики раздались смешки. Потом опять зрители затихли в напряженном ожидании.
Страпитчакуда квакнула еще раз. Теперь смех уже звучал громче.
Только тут подручный начал понимать, что его лягушка не собирается делать ровным счетом ничего такого, что кто-нибудь мог бы назвать чем-нибудь. Он повернулся к почтенной публике и снял шляпу, как бы принося ей свои извинения. Одновременно одними губами он еле слышно пытался подбодрить свою актрису:
— Ну, давай же, Страпитчакуда, давай, девочка моя, сделай хоть что-нибудь.
Результат был прежний. Тогда, страшно смутившись, Ксавье сам попытался изобразить несколько па, если так можно было назвать жалкие судорожные телодвижения, от которых у него свело плечи и ягодицы.
