Лотерея полностью

– Так значит, они даже не уверены в результативности своих процедур!

– Врачи уверены на сто процентов, а вот с пациентами бывает разное. Мне кажется, что эти обследования – нечто вроде психологической поддержки. Лотерея хочет показать этим людям, что не бросила их на произвол судьбы.

– Они излечивают все, кроме ипохондрии, – сказал я, вспомнив свою знакомую, ставшую врачом. Она смеялась, что добрая половина ее пациентов приходят на прием просто так, за компанию со своими друзьями. Нездоровье становится у них привычкой.

– Решать будешь ты, Питер, и никто тебе в этом не поможет. – Сери взяла меня за руку. – На твоем месте я бы тоже, наверное, сомневалась. Но мне не хотелось бы пожалеть впоследствии, что упустила такой шанс.

– Как-то это все не совсем реально, – пожаловался я. – Смерть никогда меня не волновала, скорее всего, потому, что мне никогда не доводилось смотреть ей в глаза. А как другие люди, они тоже так себя чувствуют?

– Не знаю.

Сери отвернулась, теперь она смотрела на темные, едва прорисованные силуэты деревьев.

– Ну да, мне прекрасно известно, что когда-нибудь я умру, но я не могу в это поверить, разве что на сугубо логическом уровне. Из-за того, что я жив сейчас, мне кажется, что так будет продолжаться вечно. Я ощущаю в себе вроде как жизненную силу, нечто, способное отвратить смерть.

– Весьма распространенная иллюзия.

– Я понимаю, что мое ощущение безосновательно, – продолжил я, – но это ничуть ему не мешает.

– А твои родители, они живы?

– Отец жив. Мать недавно умерла. А что?

– Да в общем-то, это не важно. Продолжай.

– Пару лет назад я сел писать автобиографию. Тогда я и сам не понимал, зачем мне это нужно. У меня был переломный период, нечто вроде кризиса личности. Приступив к работе, я тут же начал обнаруживать новые для себя обстоятельства, в частности тот факт, что памяти свойственна логическая непрерывность. Именно он стал одной из главнейших причин того, что я продолжал писать. Я могу себя вспомнить, значит, я существую. Просыпаясь по утрам, я первым делом возвращался мыслями к тому, что я делал перед тем, как лечь в постель. Если обнаруживалась непрерывность, значит, я все еще существовал. Мне представляется, что такая же связь есть и в обратном направлении… что впереди есть отрезок времени, доступный моему предвидению. Это нечто вроде симметрии, равновесия. Я обнаружил, что память есть своего рода сверхъестественная сила, поддерживающая меня из прошлого, а потому должна существовать аналогичная сила, простирающаяся в будущее. Человеческий разум, сознание находятся в центре. Я знаю, что, пока существует одна из этих сил, будет существовать и другая. Пока я могу вспоминать, я определен.

– Однако, – сказала Сери, – когда ты умрешь, а в конце концов так оно и будет… когда это случится, твоя личность исчезнет. Умирая, ты утратишь свою память вместе со всем остальным.

– Так это же просто потеря сознания. Она меня не пугает, потому что я никогда ее не почувствую, не узнаю о ней.

– Иначе говоря, ты считаешь, что у тебя нет души.

– Я не хочу углубляться в столь сложную проблему, а просто пытаюсь объяснить тебе, что я чувствую. Я знаю, что когда-нибудь умру, но отсюда отнюдь не следует, что я в это верю. Курс атаназии призван исцелить меня от того, чего у меня, как мне кажется, нет и быть не может. От смертности.

– Будь у тебя рак, ты бы говорил иначе.

– К счастью, у меня его нет. Я знаю, что могу им заболеть, но в глубине души не верю, что такое может случиться. Так что и это меня не пугает.

– А меня пугает.

– Что тебя пугает? Рак?

– Я боюсь смерти. Я не хочу умирать.

Сери сидела, понурив голову, ее голос упал почти до шепота.

– Так это потому ты здесь, со мной? Из-за страха?

– Я просто хочу точно знать, что это возможно. Я хочу быть с тобой, когда это произойдет. Хочу убедиться, что ты будешь жить вечно. Страстно хочу. Ты спрашивал, как бы я поступила, выиграй я приз… Так вот, я бы согласилась на процедуры, не мучаясь сомнениями и не задавая никаких вопросов. Ты говоришь, что никогда не смотрел в лицо смерти, а вот я с ней знакома, и очень близко.

– А как это вышло? – спросил я.

– Давняя история. – Сери подвинулась ко мне, и я обнял ее за плечи. – Думаю, мне не стоило так долго и так остро ее помнить. Все началось, когда я еще даже не ходила в школу. Моя мать была прикована к постели, она умирала, и это продолжалось десять лет. Все говорили, что болезнь неизлечима, но и она знала, и мы все знали, что, если бы Лотерея ее приняла, она бы осталась жить.

Мне вспомнилась горная деревушка, окаменяющий пруд и жар, с которым Сери отстаивала законное право Лотереи отказывать больным. Это какой же у нее в голове сумбур.