Возмущенный прямолинейностью этого вопроса, я предпочел промолчать. Сери находилась достаточно близко, чтобы слышать каждое наше слово, если она того бы захотела, да и вообще я не понимал, с какой такой стати эта женщина сует свой нос в совершенно посторонние для нее дела. Она продолжала смотреть на меня, и в конце концов я отвел глаза. В тот же примерно момент в душевой кабинке стих звук льющейся воды.
– Ладно, я все понимаю, – сказала Ларин. – Вы мне не доверяете, все ваше естество отказывается мне доверять.
– Вы что, пытаетесь подвергнуть меня психоанализу?
– Нет. Я пытаюсь узнать про вас все, что возможно, чтобы позднее оказать вам всю возможную помощь.
Я знал, что только зря трачу и свое, и ее время. И не так уж было важно, «доверяю» я ей или нет; уверенность, которой мне не хватало, относилась ко мне самому. И я не хотел уже больше того, что предлагала мне эта организация.
В это время из душа вышла Сери; ее тело было обмотано полотенцем, а голова другим, поменьше. Коротко взглянув на гостью, она прошла в другой конец комнаты и отгородилась ширмой.
– Знаете, Ларин, мне нет смысла с вами лукавить, – сказал я, понимая, что Сери нас слышит. – Я твердо решил отказаться.
– Да, понятно. А какие у вас причины, религиозные или этические?
– Ни те, ни другие… Ну, пожалуй, можно сказать, что этические.
Скорость, с какой она поставила этот вопрос, снова застала меня врасплох.
– А когда вы покупали лотерейный билет, тогда у вас тоже были такие соображения? – В ее голосе звучал самый обычный, неназойливый интерес.
– Нет, они пришли позднее. – Ларин ждала, и поэтому я продолжил, отметив про себя, как ловко умеет она вытягивать из меня ответы. Впрочем, теперь, когда о моем решении было заявлено вслух, мне и самому хотелось рассказать, чем оно вызвано. – Мне трудно дать всему этому внятное объяснение, но только я чувствую себя здесь неуютно, как какой-то самозванец. Я не перестаю думать о других людях, нуждающихся в атаназии куда больше моего, и о том, что я ее, собственно, недостоин. Мне даже не очень понятно, что я буду делать с этой бесконечной жизнью. Истрачу, наверное, на всякую ерунду. – Ларин продолжала молчать. – А потом, еще вчерашний день, когда мы сюда приехали. Здесь совсем как в больнице, а я ведь не больной.
– Да, я понимаю, что вы почувствовали.
– И не пытайтесь, пожалуйста, меня переубедить. Я уже все решил.
Скрытая ширмой Сери продолжала приводить себя в порядок; я слышал, как она расчесывает волосы.
– Питер, а вы отчетливо понимаете, что впереди у вас смерть?
– Да, но мне это безразлично. У всех у нас впереди смерть.
– У кого-то ближе, у кого-то дальше.
– Вот потому-то мне это и безразлично. В конце меня ждет смерть, вне зависимости от того, пройду я ваш курс или нет.
Ларин сделала в лежавшем перед ней блокноте какую-то пометку. Неким образом это показывало, что она не приняла мой отказ от процедур.
– Вы слыхали когда-нибудь о писателе по фамилии Делонне? – спросила она.
– Да, конечно. «Отвержение».
– Вы давно читали эту книгу?
– Давно, еще когда учился в школе.
– У нас тут их сколько угодно. Вы не хотели бы ее перечитать?
– Вот уж не думал, – удивился я, – что она входит в здешний рекомендательный список. Ее содержание не слишком согласуется с вашими процедурами.
– Вы же очень не хотите, чтобы кто-то вас отговаривал. Если вы так и не передумаете, я хотела бы, по крайней мере, точно знать, что вы не сделали ошибки.
– Хорошо, – сказал я, – но почему это вдруг вы заговорили об этой книге?
– По самой простой причине. Делонне исходит из положения, что парадоксальность жизни состоит в присущей ей конечности, а страх перед смертью порождается ее, смерти, бесконечностью. Если уж смерть пришла – это необратимо. Человеку отведено на достижение всего, к чему он стремится, относительно короткое время. Делонне усматривает – ошибочно, по моему скромному мнению, – в преходящей природе жизни главную ее ценность, то, без чего и вообще не стоило бы жить. Если взять да и продлить жизнь, что мы здесь и делаем, то все ее важнейшие события, все достижения в значительной степени обесценятся. Кроме того, Делонне напоминает – вполне справедливо, – что Лотерея Коллаго не дает никаких гарантий от случайной смерти. В итоге он приходит к заключению, что короткая, насыщенная жизнь куда предпочтительнее длинной и вялой.
– Именно так я это и понимаю, – согласился я.
– Значит, вы предпочитаете прожить естественный, отмеренный вам срок?
– Пока я не выиграл в вашу лотерею, у меня и мыслей на эту тему не было.
– А что бы вы назвали естественной продолжительностью жизни? Тридцать лет? Сорок?
– Да нет, конечно же, куда больше. Насколько я знаю, средняя продолжительность жизни составляет сейчас около семидесяти пяти лет.
– В среднем да. А сколько лет вам сейчас, Питер? Тридцать один год, не так ли?
– Нет. Двадцать девять.
– В ваших бумагах написано, что тридцать один. Но это, в общем-то, мелочи.
