– Все очень просто. Чтобы обеспечить вам долголетие, мы должны остановить разрушение вашего мозга. В обычном смертном теле клетки мозга постоянно, тысячами в сутки отмирают и никогда не реплицируются, что приводит к постепенному угасанию всех ментальных способностей. Мы же запустим у вас механизм репликации этих клеток, так что, сколько бы вы ни прожили, ваши ментальные способности ничуть не уменьшатся. Вот только при запуске репликации новая для мозга клеточная активность приведет к почти полной амнезии.
– Вот-вот, – кивнул я, – именно это меня и пугает. Ускользающее сознание, забытая жизнь, разрыв непрерывности.
– Вы не ощутите и не испытаете ровно ничего страшного, ваше состояние будет сродни долгому, непрерывному сну. Вы увидите массу эпизодов из своей жизни, припомните поездки и путешествия, вам будет казаться, что вы разговариваете с людьми, что вы ощущаете прикосновения, испытываете эмоции. Ваш мозг будет отдавать то, что в нем содержится, то есть вашу собственную жизнь.
Контакт утрачен, сознание умирает. Добро пожаловать в призрачный мир, где нет иной реальности, кроме сна.
– А когда я очнусь, вся память об этом исчезнет.
– Почему вы так думаете?
– Я только повторяю то, что говорят врачи. Они считают, что такая надежда придает людям уверенность.
– В общем-то, это верно. Вы проснетесь здесь, в этом коттедже. Рядом с вами буду я и ваша подруга, Сери.
Я хотел увидеть Сери. Я хотел, чтобы Ларин ушла.
– Но у меня, – сказал я, – не будет памяти. Мою память разрушат.
– Ее можно будет заменить. Это моя обязанность.
Сон исчезнет, останется пустота. Затем вернется жизнь в обличье этой терпеливой, с холодными глазами женщины, которая будет заполнять меня моими воспоминаниями, как рука, пишущая слова на чистом белом листе.
– Ларин, – сказал я, – как могу я знать, что буду потом тем же самым?
– Потому что ничто в вас не изменится, только добавится способность к долгожительству.
– Но ведь я есть то, что я помню. Отберите у меня
– Питер, я восстановлю вашу память, я прошла специальную подготовку и знаю, как это делается. Но сперва вы должны мне помочь. – Она положила на стол толстую, роскошно переплетенную папку. – У нас не так много времени, как обычно, но я надеюсь, что за вечер вы управитесь.
– Дайте-ка мне взглянуть.
– Вы должны быть максимально откровенны, – сказала Ларин, передавая мне папку. – С объемом не стесняйтесь. Не хватит бумаги – возьмите в столе, там ее сколько угодно.
Тяжелая папка предвещала часы напряженной работы. Первая, титульная, страница была отведена моему имени и адресу, потом шли вопросы про школу, потом – про друзей, любовь и секс. Безумное множество вопросов, сформулированных, как я заметил, весьма продуманно, так, чтобы побудить меня к откровенности. Не в силах читать, я бегло перелистнул вопросник; слова плыли у меня в глазах и размывались.
Впервые с того момента, как мне был вынесен смертный приговор, я ощутил позыв к мятежу. Я не собирался отвечать на их вопросы.
– Мне эта штука ни к чему, – сказал я Ларин и швырнул вопросник на середину стола. – У меня уже написана автобиография, и добавить к ней нечего.
– Питер, вы не забыли, что сказал доктор? Если вы не будете во всем нам содействовать, вас сегодня же выставят с острова.
– Я готов вам содействовать, но отвечать на эти вопросы не буду. У меня и так все уже написано.
– Где написано? Вы можете мне показать?
Моя рукопись так и лежала на кровати; я взял ее и без слов, глядя куда-то в сторону, передал консультантке. За те краткие секунды, пока я касался рукописи, она успокоила меня и приободрила, как осязаемая связь с тем, чему вот-вот предстояло стать моим утраченным прошлым.
Было слышно, как Ларин перелистнула первую страницу, вторую, а когда я снова поднял глаза, она уже бегло просматривала третью или четвертую. Заглянув напоследок в конец, она отложила рукопись в сторону.
– Когда вы все это писали?
– Два года тому назад.
– И все-таки мне не нравится, что без вопросника, – сказала Ларин, задумчиво глядя на мой драгоценный опус. – Откуда мне знать, что там не упущено ничего существенного?
– Ну это же риск скорее для меня, чем для вас. А чего вы, собственно, боитесь? – удивился я. – Я-то не боюсь, да и не пропущено там ничего.
Я рассказал ей, как писалась моя автобиография, как я поставил перед собою задачу отразить на бумаге всю правду во всей ее полноте.
– Но здесь же нет конца, – возразила Ларин и снова взглянула на последнюю страницу. – Вы про это помните?
– Мне помешали дописать, но это, собственно, и не важно. Ведь это была последняя фраза, я несколько раз пытался ее закончить, но не заканчивал, потому что так даже лучше.
Ларин молчала, взглядом выматывая из меня последние комментарии. Некоторое время я сопротивлялся, но потом был вынужден добавить:
– Она не закончена, потому что и жизнь моя не закончена.
– Но если вы писали ее два года назад, что было потом?
