Сери появилась под вечер, уставшая от жары и долгих прогулок. Она успела уже где-то поесть, в чем тоже угадывался отблеск предстоящего. Наша недолгая связь была уже нарушена: мы провели день порознь, пообедали порознь и в разное время. А дальше наши жизни и вовсе пойдут в совершенно различных ритмах. Я рассказал ей о том, что случилось за день, о том, что я узнал.
– И ты им поверил? – спросила Сери.
– Сперва не поверил, а сейчас верю.
Сери коснулась моего лица, тронула мои виски кончиками пальцев.
– Они боятся, что ты скоро умрешь.
– Они надеются, что я не буду с этим слишком спешить, – ухмыльнулся я. – Отрицательно скажется на их реноме.
– Тебе нельзя перевозбуждаться.
– И что бы это могло значить?
– Сегодня спим отдельно.
– А при чем тут это? Доктор и слова не сказал мне про секс.
– Он не сказал, зато я говорю.
Сери меня поддразнивала, но как-то все менее энергично, и я ощущал растущую в ней тишину. Она вела себя так, как то принято у родственников больного, прикрывающих свой страх перед будущей операцией дурацкими шуточками про судно да клизму, клизму да судно.
– Сери, – сказал я, – Ларин хочет, чтобы ты помогла в реабилитации.
– Да бог с ней, с Ларин, сам-то ты как?
– Я и вообще не понимаю, как тут можно обойтись без тебя. Ведь поэтому ты со мной и приехала, верно?
– Ты прекрасно знаешь, почему я здесь.
Она меня обняла, но тут же резко отодвинулась и опустила глаза.
– Нужно, – сказал я, – чтобы ты тут одну вещь прочитала. Прямо сегодня, так просила Ларин.
– А что там такое?
– Мне не хватает времени, чтобы ответить на весь ее вопросник, – сказал я, сознательно отклоняясь от правды. – Но случилось так, что какое-то время назад я написал автобиографию. Ларин посмотрела и сказала, что использует этот текст при реабилитации. Хорошо бы, чтобы ты его прочитала и мы успели бы потом поговорить.
– А эта твоя автобиография, она длинная?
– Не то чтобы очень. Двести с чем-то машинописных страниц. Да ты быстро справишься.
– А где она?
Я взял рукопись, так и лежавшую на столе, и отдал ее Сери.
– А почему ты не хочешь попросту со мной поговорить, как все эти дни на корабле? – Она держала рукопись за самый край так, что листы распушились веером. – Я же чувствую, что это нечто такое, ну, написанное только для себя, нечто сугубо личное.
– Дело в том, что именно она, эта автобиография, будет использована при реабилитации.
Я пустился было объяснять, что подвигло меня писать автобиографию и что я пытался ею выразить, но Сери уже перебралась на другую кровать и приступила к чтению. Она листала страницы с такой скоростью, словно просто скользила по ним глазами, и я даже начал задаваться вопросом, много ли удастся ей понять при таком поверхностном чтении.
Я молча смотрел, как Сери пробирается через первую главу, долгий предуведомительный пассаж, где я описывал свою дилемму, свои несчастья и свои мотивы к подробному изучению собственной личности. Затем Сери взялась за вторую главу; я следил за ней, не отрывая глаз, и увидел, как она задержалась на первой странице, немного подумала и перечитала первый абзац. И снова заглянула в первую главу.
– Можно, я спрошу тебя одну вещь? – сказала она.
– А почему ты остановилась?
– Я тут не все понимаю. – Сери отложила прочитанные листы. – Ты же вроде бы говорил, что родом из Джетры?
– Да, конечно.
– Так почему же ты здесь пишешь, что родился в каком-то другом месте? – В поисках слова она опять заглянула в рукопись. – «Лондон»… Никогда о таком не слышала.
– Так вот ты про что, – кивнул я. – Это такое придуманное название… сразу и не объяснишь. В общем-то, это Джетра, но я пытался передать идею, что по мере того, как ты взрослеешь, твой город словно бы меняется. Лондон – это состояние ума. Как мне кажется, это название описывает моих родителей, описывает то, какими они были и где они жили, когда я родился.
– Дай-ка я еще раз посмотрю, – сказала Сери и снова взялась за мою рукопись.
Теперь она читала значительно медленнее, иногда останавливаясь. Ее затруднения смущали меня, казались некоей формой невысказанной критики. В рукописи я рассказал о себе самому себе, никак не думая, что она попадет в руки кому-нибудь другому, а потому ничуть не сомневался в самоочевидности своего метода. Сери, моя первая в мире читательница, читала, наморщив лоб и постоянно запинаясь, возвращаясь на несколько страниц назад.
В конце концов я не выдержал.
– Отдай, – сказал я и протянул руку к рукописи. – Я не хочу, чтобы ты больше читала.
– Нет, – качнула головой Сери, – мне нужно. Мне нужно понять.
Но время шло, а понимания не прибавлялось, и она начала задавать вопросы:
– Кто такая Фелисити?
– Кто такие «Битлз»?
– Манчестер, Шеффилд, Пирей – где это все?
– Что такое Англия, на каком она острове?
– Кто такая Грация и почему она пыталась себя убить?
– Кто такой Гитлер, про какую войну ты тут говоришь, какие города они бомбили?
– Кто такая Алиса Дауден?
– Почему убили Кеннеди?
– Шестидесятые годы – это когда? Что такое марихуана? Что такое психоделический рок?
– Ты тут снова про Лондон… А разве это не состояние ума?
– Почему ты столько пишешь про Грацию?
