— Скажи-ка, ты представляешь себе, какое летом солнце в Ницце?
Я не сводил глаз с кремов.
— Откуда мне знать?
Люси перебирала бутылочки. Под широким кожаным браслетом, украшавшим левое запястье, ее рука светилась белизной. Вот что я обожаю в Люси. Что ее белая веснушчатая кожа и рыжие волосы так великолепно сочетаются с моей темной внешностью. — Ты ведь хочешь туда поехать? — спросила она.
Она ничуть не тревожилась, задала вопрос нейтральным тоном.
— Конечно, хочу, — ответил я.
— Ты какой-то рассеянный.
Она погладила меня по щеке, скользнула пальцами по груди. Осторожно поцеловала меня.
— Ты чем-то огорчен?
— Нет, — сказал я. — Вовсе нет.
Она отодвинулась, но положила руку мне на плечо. — Ты ведь не допустишь, чтобы история Сары Техас заняла слишком много места?
Люси желала мне добра, но меня все равно покоробило. Одна мама у меня уже есть, во второй я не нуждаюсь.
— Разумеется, — коротко ответил я и встал. — Извини, мне пора в СИЗО. Крем мы обсудим попозже.
Люси так и сидела на столе, пока я складывал бумаги в сумку, которую всегда носил с собой. — Вечером увидимся? — спросила она.
— Я договорился выпить пивка со старым приятелем из полиции.
— По поводу Сары Техас?
— Просто выпить пивка.
Она встала, когда я направился к двери.
— Уже несколько дней прошло с тех пор, как мы встречались.
— Мы виделись вчера.
— Ты знаешь, о чем я, Мартин.
Я был уже у входной двери.
— Ты имеешь в виду, что мы давно не спали вместе.
Когда я обернулся и посмотрел на нее, она улыбнулась:
— Примерно так.
Я криво усмехнулся.
— Мне просто хочется зарядиться перед Ниццей. Увидимся позже.
— Пока.
Без всякой необходимости я громко хлопнул дверью. Возмущение обернулось разочарованием. Люси сделала свой выбор и теперь, хочешь не хочешь, должна с этим жить. Сама сказала, что нам не стоит быть вместе, что она не может жить с таким ненадежным человеком, как я.
Каждый делает свой выбор, подумал я. А потом живет с последствиями.
Парнишке, с которым я второй раз встретился в крунубергском СИЗО, явно, как и Люси, трудно справиться с последствиями своего жизненного выбора. Чувствовал он себя определенно плохо. Так происходит со всеми, кто сидит под строгим арестом. Шведские законы об аресте ужасны и не идут ни в какое сравнение с существующими в мировых демократиях. Это известно всем юристам и всем полицейским. К сожалению, политики наши тоже об этом знают, но предпочитают ничего не предпринимать. Для меня это загадка.
Выглядел парнишка хреново, весь какой-то замызганный. Интересно, чем он занимался. Отирался о стены камеры то передом, то задом?
— Питаешься нормально? — спросил я.
Он осунулся, под глазами залегли темные круги.
— Ну да, — ответил он.
Черт побери, людям, которые не умеют врать, лучше к вранью не прибегать.
— Тебе надо есть, и не ради меня, а ради себя самого, — заметил я. Бросил сумку на стол. Открыл ее, достал принесенные бумаги. — Давай-ка еще разок обсудим случившееся. Видишь ли, кое-что в твоей истории не сходится.
В ответ он опять напыжился. Что выглядело глупо, поскольку ему недоставало сил держать фасон.
— Я ведь уже рассказал, как все было. И вы, черт побери, должны мне верить. Вы же мой адвокат.
Я подавил вздох:
— Ну да. Это я и без тебя знаю. И пришел сюда исключительно как твой адвокат. Я в самом деле стараюсь сделать свою работу хорошо. Но мне будет легче, если ты поможешь сделать ее еще лучше.
Парень опустил глаза и сосредоточенно поскреб плечо. Стал таким же, как раньше. Испуганным и слабым. Вот этим и надо воспользоваться, ежу ясно.
— Ну, начнем. Я прочитал свидетельские показания твоих дружков. Тех, что якобы ничего не запомнили. Глупости они болтают. Ни один из них не был настолько пьян, чтобы в памяти возникли провалы. Твои родители тоже удивлены. Не понимают, почему твои закадычные кореша не желают тебе помочь и не рассказывают, как все было. Ты же не бил того парня.
Я видел, что он слушает, но на меня по-прежнему не глядит.
— У меня такое впечатление, что они боятся, — спокойно сказал я. — В точности как ты.
Он перестал судорожно скрести плечо, но все еще молчал.
— Ты загремишь в тюрьму, — сказал я. — Тебе понятно, что это значит? Понятно, что происходит с человеком, сидящим под замком? Когда нельзя ни выйти наружу, ни делать, что хочется?
Он посмотрел на меня, в глазах стояли слезы.
Я покачал головой.
— Зачем тебе такое? Ты ведь можешь этого избежать.
Вот теперь он наконец-то заговорил:
— Не могу я.
— Чего не можешь?
Парнишка молча плакал, повесив голову.
— Не могу рассказать, что произошло.
— Почему?
— Потому что будет еще хуже.
— Извини, как-как? Хуже? Хуже, чем загреметь в тюрьму? Хуже, чем вылететь из учеников?
Клиент кивнул, слезы ручьем катились по худым щекам.
— Рассказывай, — сказал я. — Рассказывай, что может быть хуже того, о чем говорил я.
Я терпеливо ждал, когда парень по другую сторону стола заговорит.
— Майя, — наконец прошептал он.
— Кто?
— Майя. Моя сестра. Ей пятнадцать, и у нее синдром Дауна.
Я пытался понять. Может, он хочет сказать, что побои тому парню нанесла его умственно отсталая сестра?
— Значит, Майя. Она была с вами в кабаке?
Он покачал головой:
