— Ну конечно же, именно так все и работает. Полиция выбирает, кто виноват, по размеру бюста подозреваемых.
— Детка, я не совсем это сказал. Точнее, совсем не это.
— Но имел в виду.
Я невольно улыбнулся. Муторно, конечно, когда рядом люди, которые знают тебя как облупленного. Муторно, но и приятно.
Принесли еду. Белла коршуном налетела на свой гамбургер, а мы с Люси начали тщательно препарировать содержимое своих тарелок. Подсолить, поперчить, поменьше хлеба и уж точно вон противные консервированные огурцы. Почему-то всегда забываешь заранее предупредить, чтобы их не клали.
— Как будешь распутывать этот клубок? — спросила Люси, проглотив кусочек-другой.
— Ты прямо как Бобби, — сказал я.
— Кто такой Бобби? — заинтересовалась Белла.
— Брат одной бедовой девчонки, — ответила Люси. Я захохотал.
— А мне нельзя братика? — спросила Белла, и смех застрял у меня в горле, даже больно стало.
Люси мило улыбнулась:
— Замечательная идея. Как по-твоему, Мартин?
— Белла, это не так просто. Брата в подарок не получают.
— Расскажи-ка подробнее. — Люси отложила нож и вилку.
Ох и заноза.
— Ты к чему клонишь? Не знал, что ты хочешь детей. Прости, не догадался.
На секунду время остановилось. Ведь прежде чем Люси совладала со своим лицом и оно опять стало непроницаемым, я успел заметить грусть в ее глазах. И вот тут до меня дошло, что она все еще не разобралась, хочет иметь детей или нет.
— Мы живем в несправедливом мире, — сказал я, просто чтобы не молчать. — Я-то могу стать отцом и в девяносто, а вот для вас, женщин, срок истекает, когда вы вдвое моложе.
Такое ощущение, будто во всем этом виноват я. Будто я — Бог, который взмахнул волшебной палочкой и сделал так, что женщины теряют фертильность, не дожив и до пятидесяти. Люси молчала, и я поневоле продолжил:
— Нет, я, конечно, читал про ту итальянскую клинику. Судя по всему, они помогали забеременеть дамам под семьдесят. А затеял все это наверняка старый греховодник Берлускони. Хью Хефнер от европейской политики.
Когда нервничаю, я смеюсь над собственными шутками. Непростительно, но так уж выходит. Я попробовал унять восторг по поводу собственных заявлений, отпив еще глоток-другой молочного коктейля. В результате бурбон с молоком попал в нос. И в носу жутко засвербело.
— Ты нездоров, — устало сказала Люси, когда белая жижа закапала из носа на тарелку. — Хью Хефнер.
Она вдруг рассмеялась, совершенно непринужденно. Белла тоже засмеялась, и на долю секунды у меня вдруг мелькнула мысль.
Вот она.
Вот она, семья, которой не было рядом, когда я рос.
Вот семья, которой я не заслуживаю.
Я посерьезнел, утер салфеткой рот. Белла и Люси продолжали болтать чепуху, а я погрузился в размышления о Саре Техас. О молодой женщине, которая однажды в юности не иначе как съехала с катушек и стала убийцей. Да какой — отнимала жизни одну за другой, без малейшего сожаления.
Люси считала ее виновной, но я не разделял ее уверенности. Бобби сказал, что я увижу: все взаимосвязано. Что пропажа Сариного сына связана с убийствами. Я не понимал, что он имеет в виду. Независимо от того, виновна Сара в пяти убийствах или нет, логично было бы предположить, что она забрала сына с собой в могилу. Спрашивается только, что она сделала с его телом. Круг ее общения тщательно проверили, фактически невероятно, что у нее есть близкий человек, которому она могла бы передать мальчика так, чтобы полиция ничего не узнала. Стало быть, мальчик мертв. Но почему она спрятала тело где-то в другом месте? Этого я понять не мог.
Я вполне отдавал себе отчет, что пока знаю об этом деле недостаточно. В первую очередь надо прояснить две вещи.
Что Сара делала в последние часы на свободе?
И кто отец ее сына Мио?
Началась новая рабочая неделя. По большому счету настало лето. Дождь лил без перерыва, а наш помощник Хельмер ушел в отпуск. Еще две недели — и мы махнем в Ниццу. Только вот тоски по солнцу и коктейлям на пляже, одолевавшей меня еще неделю назад, как не бывало. Теперь меня обуревало неуемное желание хорошенько разобраться в судьбе Сары Техас.
Долгими часами я молча сидел за письменным столом, рассматривая ее фотографию. Скользил взглядом по длинным волнистым волосам, по настороженным и все же грустным глазам, устремленным прямо в объектив. Фото лежало в картонке Эйвор, с пометкой «Снимал Бобби, 2010 г.». Тогда она жила своей жизнью и была обычным человеком, а вовсе не наводящей страх преступницей.
Догадывался ли я тогда, сидя с этой фотографией в руке, во что ввязался? На этот вопрос я, безусловно, должен ответить отрицательно. Если бы знал — или хотя бы догадывался, — то, конечно, бросил бы свою затею, пока не поздно. Однако я был донельзя мало осведомлен обо всей этой истории, а потому продолжал рыть себе могилу. Снова и снова с силой вонзал в землю лопату. Всякий раз в полной уверенности, что на шаг приблизился к разгадке.
