Потом все аплодировали, и мне стало еще горше от мысли о погубленной мною самим… Эх! Что говорить. Надо сделать что-нибудь очень большое, чтобы… Но хватит болтать об этом.
И вот, Василий Игнатьевич, я надеюсь увидеться с Вами в Москве!
С е м е н Т а р у т и н —
Поднималась температура, мать рассказывала свой сон, потом спросила:
— А ты что видел?
— Ничего не видел.
Но я вижу — это же снится мне. Это же детство — а я уже взрослый. Кажется, я в больнице… Я сознаю, что я в больнице. Значит — не сплю. Опять это не сон.
— Что это за человек растет, который не видит снов! Надо его отвести в монастырь.
— Нет, нет, не надо меня в монастырь, меня не за что в монастырь. Знаю, что такое монастырь. Хозяйственники называют «монастырь», а это — тюрьма.
— Многих наших героев царско-помещичья и кулацкая власть отправила в Соловки, — сказал дядька-большевик.
— А вылечили монахи? — вдруг громко я спросил, и все, кто были в избе школы, засмеялись над подростком в огромной меховой шапке.
Вася покраснел, пот выступил под меховой шапкой. Но большевик взглянул с одобрением и ответил:
— Залечили многих. Насмерть. А кого не залечили, тот уж не выздоровел, нет!
— Одумайтесь, православные! Не слушайте антихристовых послов, как брата против брата, на кровь…
— Гоните кулака! — закричали лесорубы.
Пораженный Вася смотрел и слушал всею душой. Значит, не все люди одинаково мыслят? Вот бы у кого спросить!
Он смеялся от счастья, и многие смеялись над выгнанным кулаком. Большевику можно думать и говорить обо всем! И вдруг Вася громко спросил:
— Дядя! А большевики видят сны?
Навалившиеся сзади стукнули его по затылку, но большевик и на этот раз ответил складно:
— Господа пузатые мироеды нынче видят страшные сны. А трудящемуся человеку не до снов, сам знаешь — рад бываешь выспаться.
— Вот правда же! — радостно воскликнул Вася и спросил смело: — С какого года записываете?
Дядя сказал, что он может записать в Союз коммунистической молодежи в своей деревне, и спросил Васю о его отце. Вася не успел — за него сказали сереговские лесорубы:
— Этот парень — самый знаменитый лоцман и самый молодой из лоцманов.
Народ наслушался и ушел. Приезжие два большевика велели Васе уйти. Он упорно стоял, сказал:
— Не все ушли.
— У нас будет партийное собрание. Останутся только члены партии большевиков.
— А завтра будете говорить? — спросил Вася.
— Завтра утром мы уедем в другую деревню.
— Дядя, поезжайте в нашу, — попросил Вася и отвернул ладони вежливо назад, а плечи его убедительно опустились, и он просительно поглядел снизу вверх на дядю в солдатской одежде. У дяди было простое лицо, не толстое, и глаза как у лоцмана — вникающие. Дядя совсем просто рассмеялся. Вася сказал:
— Это близенько! Вам не тяжело будет! Я сам отвезу вас, вы только сидите в лодке!
— Ладно, так и быть, поедем в твою деревню.
— Не обманете?.. А то у нас Союза молодежи нет!.. А у нас комбед — Власий Попов! А в сельсовете жгут бумаги, что вы шлете…
— Не обманем. А ты вот что: собери сам ребят и девчат, поагитируй и организуй ячейку Союза. Сумеешь?.. Утром встретимся на берегу.
— Сумею! — воскликнул Вася и побежал на берег, к утру. До берега было близко, а до утра далеко, Вася не задержался на подробностях и, пропуская целое лето и часть зимы, сразу объявил Попову Власию устную повестку явиться в комбед сей же час.
А Попов приказал сопляку Ваське отнести комбеду такой ответ: что-де Влас не пожалеет всыпать заряд соли всем комбедовцам, кто пожелает прийти к нему за хлебом за солью.
А Ваня, двоюродный, живо зарядил дробовичок и сказал нетерпеливо, сдерживая радость:
— Айда!
Буйно хохотали от радости двое ночью в лодке посреди замерзающей реки. Можно было учиться ночами напролет. В углу топилась железная печурка, вечно бурлил кипяток, всю зиму чай был густой — Вася клал в чугунок осьмушку чаю, пятьдесят граммов. Когда глаза слипались, он выпивал стакан чаю. Сахар у него тоже был, и, кроме того, был хлеб. В лавке Госторга этого хватало, и заведующий разрешил, потому что сторожба считалась круглосуточная. Сторожеванье было спокойное; Вася сымал с себя лишнюю одежду в жарко натопленном уголке лавки, чтобы зря не изнашивать, и впивался в книгу и всеми помыслами — в берега начального знания. Берега медленно и неограниченно расходились впереди, извилистые берега истока многослойного знания. Иван Андреевич взял Васю за ухо: «Пользуйся, брат, революцией, учись грамоте и приходи ко мне в Горную академию, я расскажу тебе о нефти все, что знаю сам». Действительно ли слои непрерывны, бесконечны?.. Так хотелось, чтобы они связались в единый узор. Но вдруг, под утро, они круто уходили под урез сознания, и Вася беспамятно засыпал от усталости, причиненной познанием.
И вышел на площадь перед сельсоветом царский полный генерал флота и член императорской Академии наук, сказал вымьваильцам:
— Кто из вас знает математику?
Комсомольцы притаились, и Вася промолчал.