Мужики здоровы, бабы не плачут, и малые дети при них. А девки смеются и освещают сумрак, яко многие зори над русские земли, упреждая жаркое солнце…
Посмотрел на их живот и запас, — у каждого большое место. Хлебного зерна взяли года на четыре и больше, еще семена. Овечек пять-шесть взяли, мясцо иссуша. И есть у них копья с железными концами, луки и стрелы, пищали для огненного боя, свинцу и пороху дивно. И шелепуги[8], и топоры. А соли мало, и сетей не видно у них.
Сказал мужикам: «От Архангельского города поспевают морем в Карскую губу в две недели. Из Карские губы в Мутную реку вверх до волоку ходят пять ден, а волоком идти и кочи таскать версты с полторы. А переволокшися спуститца кочами в Зеленую реку и идти на низ четыре днища… А дальше не знают».
Еще отвечал, что ингод живут пособные ветры, а встречного ветру и льдов не живет — и от Двины ходу с Петрова заговенья, да к устью Мутные реки приходят на Успеньев день и на Семен день.
А коли-де бог не даст пособных ветров и время опоздает, тогда все кочи ворочаются и бегуть в усть-Печору. От устья Печоры-реки до Пустаозера парусным походьем два дни. И в Пустеозери зимуют.
А коли захватит на Мутной или на Зеленой реке позднее время — и на тех реках замерзают, животишка свой и запасы мечут на пусте, сами ходят на лыжах в Березовский уезд, на Оби-реки другую сторону — по-зырянски Обдор.
Лев Меншик спросил мужиков: «Бежать думаете нашей Руси сколь подальше? До вас чтобы государева рука вовек не дотянулась?»
Москвитин Первай Тарутин на те его слова махнул рукой, сказал: «О таком думать не должны. Лет на пятьдесят подальше бы: детей возрастить и до самые смерти своя в тихости дожить бы чают».
Бабы, слушая его, помалкивали, сами думают: на смерть детей не нарожаешься. Бабы спрашивали его: «Резво ли убежим с тобою в земли незнаемые? С тобою детей довезем ли?»
И Второва Тарутина молодка Евдокеюшка возговорила: «По вся дни опасаюся. И мне так тошно, а еще нынешние печали и вконец меня сокрушили…»
Подумавши, сказали ему: «Ну, ты и веди нас».
Послушав, Лев Меншик велел мужикам соли доставать побольше и призывал своих братьев и сестер. Они строили малые кочи и павозки без железа и плели сети.
— Постойте, — сказал Сеня. — Что такое кочи и что такое павозки? Почему без железа, если это лодки?
— Так сказывается: без железа. Не знаю, — сказал пинеженя.
— Без единого железного гвоздя, — сказал Василий.
— Взял у кого полтрети места хлебного зерна, у кого десятину барахлишка и денег, у каждого по его именью, все отдал матери с отцом, на пять лет питать себя и детей, а там подрастут братья и сестры Левовы. И встал Лев Меншик у стремливых людей началовожем.
Велел Меншик отложить на дорогу из всего места хлебное зерно года на четыре, еще и семена. Овечек пять-шесть каждому взять, мясцо иссуша. И копья с железными концами, луки и стрелки, пищали для огненного боя, свинцу и пороху дивно. И шелепуги и топоры. А все другое ненужное продавать или выменять на соль. Велел соли доставать побольше.
Бабы тогда зашумели, но Меншик, началовож, сказал строго: «Пусти бабу в рай, а она и корову за собой ведет. Возьму одних мужиков, бабы и в раю найдутся…»
Лев Меншик, началовож, повелел кочи делать длиною в сорок шагов. Делать крепко и прочно, чтобы сталось годы не на три, а на шесть. На три годы строили до Мангазеи, туда в доброе лето ходу три месяца.
Лес в них брали добрый, мелкой, и ушивали, и конопатили, и смолили, и скобами конопать убивали крепко, и ковали, чтоб тесом сыспод и сверху не ездило, и во всем делали дельно, чтоб те кочи в морском ходу были надежны. На палубе устроили казенку и стол для трапезы, а повалиться на пол.
На один коч брали десять человек и грузили запасы под палубу по сту четвертей, в четыре пуда четверть, и бочку соли. На палубу четыре лодки и два якоря, — продолжал сказывать Николай Иванович. — Четырьмя кочами спустились в усть-Двину и рыбу промышляли. Стояли в устье реки, потому что были ветры с моря прижимные. Потом побежали парусом в море, ступили на путь стреминный встреч солнца.
Русским людям все чудно: вправе земля, а влеве море, и земли не видят, густой туман. За пасмурью солнца пет, и не красен день, и ночь не пришла. Некрещеной день не кончается! Летом мороз и снежная пурга.
Потом ветром запогоняло текучие горы, на кручах водяных насовало утесы белокаменные, ледяные, смертью грозят. А на них птицы живут и деток своих учат пищу добывать из бури, где вода студеная кипит!
— Работать мы будем завтра? — спросил Тихон Егорович вдруг.
— Да! Надо спать, — сказал Сеня решительно, и с сожалением: — Ах, досада!
Василий, не открывая глаз, прислушался. Сеня будил ребят, приговаривая: «Тихо! Без шума!..» Все это очень неприятно напоминало недавний случай… Василий открыл глаза. Это уже чересчур — если они вознамерились всерьез удрать.