На людей смотрел: как они — шел скоро, и разговаривал со старцем одним. У того и бороденка кой-какая была, а глаза смотрели через махонькие оконца; но в них не стекло бесценное, тонкое, сквозь которое все видно хорошо и вправду, как сквозь лед, — в очках простые камешки алмазные оглаженные вставлены, какие и в Русском жиле вставляют в оконца вместо льдинок, и через те алмазы чудится все вдвое, так что дети в Русском жиле пугаются, завидя на дворе двух маменек или разом двух тятенек. Пока не привыкнут, подрастая.
Охраняющий в дверях большого дома, двухпотолочного, каменного, посмотрел на старца и на Николая Ивановича и обоих с почетом пропустил, отступя от двери.
За разговором по ковровой лестнице чуть с ноги не сбился, под вторые потолки взошел, аж под самые верхние. И там палата дивно велика и во всем устроена по-государски. Во всю палату стоит стол невиданной длины, красной полстью крытый, содвинут с малым столом, яко алый крест.
Но тот крест неправильный, не такой, как в Русском жиле.
Овдоль стола заседали люди русские и якуты, в одежонках простых. А вверху креста перед всеми лицами введенный боярин председает один за малым столом (но и малый стол тоже очень большой) — голова заседания — и потому величается председателем.
Они советовались промеж собой и государили советно якутским царством; а за Русь держатся крепко.
Все слушали старца. Паужнать стали — чаю отпили, и старец похлебал, говорить не переставая; у людей могло и в ушах засохнуть, а он частил-таки числа неисчислимые и все толковал со счетом, бог ему судия, — за ним не счесть всем народом. Николай Иванович, один стараясь, не успел; понемногу и уснул.
Очнулся, заслышав тревожное слово «тракторы».
Укоряли одного за то, что летом не отослал некие котлы и драги на Индигирку. Ему виниться, он же пенял начальнику тракторов. Драги-де претяжелые, котлы-де неделимые, никакими-де табунами лошадей не перетащить на Индигирку через горы: под силу тракторам, больше никому.
Начальник тракторов отпихивал вину на трактористов: сбежали-де, сучьи лапти, без них тракторы не пошли-де, норовистые. Ныне обещается к январю иркутская школа трактористов прислать самых первых выучеников.
Стали вперемежку спорить: по снегу-то тракторы не пройдут. Председатель спросил:
— Летом прошли бы?
Старец ответил:
— Болота-де у вас по колена, нигде не глубже, мерзлота подпирает. На такую мелкую грязь трактору «Потерпелеву» начихать.
Прозвание у тракторов «Потерпелевы», но выговаривали не по-русски, даже не поймаешь ухом: Патерпелеры?.. Вроде так. Понятно, в общем: кару от бога потерпели.
— Эти могучие дьяволы… — так и сказал старец и рта не перекрестил, — эти могучие весом в пять копен ходят на своих гусеничках, как молодая баба в босовичках или в шарканцах — легким шажком. И на глубокий снег им тоже начихать.
Послушать — хвалил он их силу; а по словам выходило — простужливые, способны простыть в болотах и на снегу даже. Как понять? Николай Иванович смекнул: расчихаются — а могут все же до Индигирки пройти; но едва ли до заповедных русских мест, — великими и нужными болотами на сендухе и наледями одолеет дьяволов лихая чихота.
Он без труда узнал, где стояли под навесом, — шесть, одетые с головой в брезентовые повалуши, или по-нонешнему — палатки. Военная охрана с ружьем берегла от них православный люд и ребятишек отгоняла. Дети — дьявола самого хотят руками потрогать.
Мальчишки рассказывали неизмысленное о внешнем виде тракторов и об их всемогущей силе. Спросить бы воина самого, но наставил ружье и не подпустил к себе, обещаясь застрелить до смерти.
Николай Иванович озадачен был всем этим, и под конец озабочен, и впал в раздумье.
Начал к тракторам приходить, каждый день подолгу взирал на палатки, на воина с ружьем — всегда заряжено, перед навесом шагал воин взад-вперед и не отлучался, покуда ему смена не придет. День шагает и ночь шагает с ружьем, неделю шагает, месяц доходит. И начал воин заглядываться на Николая Ивановича.
В декабре сняли брезенты. Тут уже все вцепились глазами. Обличьем тракторы оказались ни на кого и на бесов не похожи.
Появились около них молодые ребята и начальник тракторов, тот самый, что в заседании Совета отпихивал вину от себя на трактористов. Ребята возились на тракторах и управлялись по-хозяйски: и чистили их, и мазали маслом, и разламывали, и сбивали наново. Вымазались во всей одежде, лица испестрили, впору для москваряди.
Николай Иванович присматривался к мазаным лицам, особенно к длинному веселому парню и дружку его — малоростку и молчуну. Длинный позвал малоростка:
— Дубочек, иди-ка!..
Николай Иванович отодвинулся от ограды, пока те не заметили его, прикрылся другими зрителями.