И парень вошёл. Шагнул прямо сквозь дверь, остановившись на пороге и осматриваясь, точно заглянул по случаю, просто купить какую-нибудь безделушку на память о Санкт-Петербурге и России. Клетчатый шарф спал с его головы, обнажив какие-то зеленоватые кристаллики, что редко лезли из-под кожи вместо волос, а вскоре и вовсе стал медленно разматываться, оголяя пустоту в том месте, где должна бы быть шея, сползая на пол трескучей беспокойной змеёй.
– Как это по-вашему?.. – заговорил он на кривом русском. – Неназванный гост хуже татарина?..
Паучара вдруг заперебирал лапами и развернулся так, чтобы держать на виду нас обоих. Многочисленные жвала и мандибулы его зашевелились и каким-то невероятным образом из стуков и щелчков соорудили:
– Вы ещё за Чернобыль мне ответите!..
– Я отвечаю только перед Собирателем, безродный.
И клетчатая змея, ещё мгновение назад бывшая всего лишь шарфом, молнией метнулась под мягкое брюхо Антиквара.
Паук заколотил лапами по полу, но ни один удар не попал в волны клетчатого тела змеи. Вскинул брюхо, да тоже – поздно. Гадина впилась в волосистую кожу без хитина на всю длину загнутых зубов размером с добрый кинжал, из-за которых пасть её раскрывалась чуть ли не под отрицательным углом. Быстро обвилась вокруг пары лап, сжала их, вытянула с громким хрустом. Антиквар оступился, застрекотал, и вроде повалился уже набок, но вдруг вскинулся и метнулся назад, за прилавок, круша стеллажи с сувенирами и увлекая змеюку за собой. Одним укусом его было не взять, точно. Это ясно было хотя бы по тому, что выйти из промежуточного состояния реальности по-прежнему не получалось.
– Вас в школе не учат быт точными? – голова парня висела отдельно от тела, просто в воздухе, без всяких затей в виде шеи или ещё чего-то ненужного. И когда тело осталось в прежнем положении, а голова повернулась ко мне, я неосознанно ткнулся спиной в холст на стене. – Как это по-вашему? Исполнат закон. Нет. Договор – вот же это слово! Гадост язык.
Теперь ясно, что за Собиратель… Этот хлыщ и не думал мне помогать! Он от Ганса!
– Сам? Или сделат так, чтобы через бол? – это не акцент, а издевательство какое-то. Казалось, рот его был набит десятком грецких орехов.
– Сейчас тут будут вотчинники, – соврал я, судорожно соображая.
– Нет. Пузыр ещё действует. Твой зов никто не услышит. К тому же сигнатур моей культуры слишком много. Праздник. Туристы. Тебе некуда бежат. Но можно и не через бол. Просто пошли рядом. Сам. Такси, аэропорт. Ещё успеем отпраздноват Новый год как люди.
– Всё-то вы с Гансом успеть норовите… – краем глаза я разглядел раму, внутри которой ревел нарисованный шатун, и мысленно трижды поблагодарил Сороку за то, что она подтолкнула меня наведаться в мастерскую.
– Стой. На месте.
– Не ты один со зверюгой! – довольно ухмыльнулся я, предвкушая его лицо при виде яростного бурого медведя. И коснулся картины, одновременно отдавая приказ гжее. – Только моя-то пострашней будет!
Но ничего не произошло. Картина с разбуженным посреди зимы медведем не была нарисована. Она оказалась чёртовой машинной печатью, мёртвой станочной копией, и талант гжеи на ней не сработал! Посланник Ганса брезгливо скривился, словно его вынуждали лезть руками в дерьмо, зашипел от злости и двинулся на меня открыто, грудью, как если бы меча опасался не больше, чем мотка сахарной ваты. Я налетел спиной на стык двух оставшихся картин, от безысходности повторил приказ и рубанул навстречу.
Мой клинок он поймал без выкрутасов – просто пятернёй. Меч звякнул беззубо, мелькнула хилая искорка, словно бы угодил он в кристалл какой или камень вместо кожи.
Но вдруг лицо посланника переменилось. Холодная уверенность стекла с него поплывшим воском, оставив после себя болезненную бледность страха и недоумения. Он смотрел мне через плечо.
– Рас-с-стрелять! – произнёс кто-то со стальным спокойствием.
Выстрелы грянули прямо над ухом, я вскрикнул и отпрянул в сторону. Одной рукой, умеючи, не выпуская драгоценной трубки, в моего противника палил Иосиф Виссарионович! Я ненадолго подвис… Одна пуля угодила слуге Ганса прямо в нижнюю челюсть, три другие – в грудь, но он, живёхонький, только отступал. Это был мой шанс, и я сообразил, что другой едва ли выпадет. Прыгнул, пока Гансов прихвостень ещё был в шоке, со свистом махнул мечом так, чтобы перерубить ему несуществующую шею. И попал исключительно потому, что выбрал подходящий момент.
Посланник отпрянуть успел, но не совсем. Как-то невнятно булькнул, споткнулся и шлёпнулся спиной на пол, вытаращив на меня удивлённые зелёные глаза. Кристаллики изумруда, что редко выбивались из кожи головы, один за одним стали тускнеть и гаснуть. Он заскрёб к выходу, тщетно пытаясь встать и хватая ртом воздух. Я тоже не собирался оставаться на месте – в два прыжка оказался за его спиной и приставил меч к отсутствующему горлу.
Потому как было уже ясно: змея своего дела не сделала.
