Круша прилавок, на нас выползал раненый, шальной и злющий Антиквар. Сталин затянулся, задумчиво отфильтровал усами дым и, заложив руку с трубкой за спину, с ледяной уверенностью предложил:
– Отступайте, Константин Николаевич. Я его з-задержу.
Он начал методично опустошать магазин пистолета, а я надавил клинком на пустоту вместо шеи:
– Вытаскивай нас.
Неудавшийся пленитель что-то замычал, забулькал, хватаясь за рукава моего красного пуховика. Зелёные наросты на голове гасли один за одним. Одного взмаха, видимо, хватило. Я попал всё же. Он умирал.
– Вытаскивай!.. – дёрнул его я, потому что патроны у Сталина уже закончились и он буднично, словно перед ним был вовсе не паук размером с «Оку», взял пистолет за дуло и, держа спину, как в парадном строю, пошёл врукопашную, исчезнув за колонной. – Давай!.. У меня берегиня есть! Я помогу тебе!
– Врёшь.
Что-то там громко брякнуло, грохнуло, и нам под ноги прикатилась фуражка генералиссимуса.
– Если я сдохну, Собиратель твой обломится. Догоняешь? Когда ещё появится прирождённый Велес?! Вытаскивай, падла!.. – это был мой последний аргумент.
И он подействовал. Едва самовары приобрели первоначальный блеск, я сдуру рухнул в сферу сущностей. Надо было наоборот – просто вынырнуть, выбить к чертям свинячьим дверь да и бежать со всех ног по Невскому, но кто скажет, что правильно, а что нет, когда на тебя наползает клацающее жвалами восьмилапое чудовище?
Я поздно сообразил, что оказался в его логове. Провалился и угодил прямиком в липкое и белёсое, из чего тут было соткано всё. Забарахтался, рубанул наотмашь мечом, ощущая, как вслед за мной сюда же спускается и хозяин, слишком быстро расправившийся с посланником Ганса. Рванулся, что было сил. Да только сил не было. Не тут. Тут он повелитель всего.
Паук опустился в самый центр, продавив паутину, весом превратив её в воронку. Я не видел ничего, кроме неё. А может, кроме неё ничего и не было. Жизненной энергии оставалось ещё целое деление, да только толку от неё было не больше, чем от благословления Папы Римского. Жигуль? Нет. Гжея? Мимо. Лихо – туда же. А нкои тем более.
Можно было бы попытаться вынырнуть, но уже никак. Опять действовала блокировка. Я попался.
– Вы! Вы! – голос Антиквара звучал отовсюду, собирался в пучок сразу из нескольких источников. – Лицедеи! Мертвецы! Педерасты! Вы готовы продать всё! Себя! Их! Всё! Не… на… ви… жу…
Десяток чёрных глаз-пуговиц на серой волосистой голове приближался. Паук полз медленно, как бы смакуя то, что видел на моём лице. И это была его ошибка. Тех нескольких непозволительно длинных секунд хватило, чтобы сообразить. Я полоснул клинком по ладони. Капля крови на каждую сторону, капля сзади и отпечаток спереди. Взмах!
И свет.
Я не ощущал ничего, кроме света и кружения. Меня несло куда-то, вращало по двум осям с сумасшедшей скоростью, и я боялся не то что руки от тела отнять или как-то пошевелиться – даже глаза открыть! Но я был жив. Хрен его знает где, и чем этот полёт закончится, но, чёрт возьми, жив!
Эйфория от спасения была недолгой. Я вдруг понял, что совсем не Юрий Гагарин, и что эта грёбаная центрифуга начинает меня планомерно разбирать. Рвать на части, тянуть во все стороны! Я почувствовал себя игрушкой, привезённой в детский дом, которая оказалась единственной целой на всю коробку, и в которую вцепились сразу несколько наиболее сильных рук. Или тем уродцем с десятком родителей, которые вдруг потянули каждый за свою пуповину…
Я не знал, как это остановить. Не знал, где нахожусь. Свет напирал, лез под сомкнутые веки и жёг глаза. Единственное, о чём я старался не забывать – ладонь. Я прижимал её, чтобы кровь не лилась куда попало. Каждая капля могла усугубить моё и без того незавидное положение.
В какой-то миг стало попросту невыносимо, и ничего уже не оставалось, кроме бегства в храм. Здесь трещали и лопались, словно от таранных ударов, брёвна, едва вставшие по местам доски горбились, вздымая пыль, качая постаменты, а в возникающие щели заглядывала агрессивная белизна. Главный экран вопил, что я самоубийца:
«Ранг ловчего слишком низок для самостоятельного возвышения.
Отсутствует соответствующая каста».
Какого на хер возвышения?! Куда?!
Боль выворачивала. Казалось, я угодил в какой-то долбаный ускоритель, и меня, элементарную частицу, незримую пылинку на доске вселенской партии, прямо сейчас пытались размотать на ещё более элементарные и мизерные нити. Как веретено.
Где-то сбоку вдруг мелькнула бородавчатая ухмылочка, и посыпались сиплые «факи». Жигуля никто не выпускал из заповедника, но он прямо сейчас бегал по храму и скрёб брёвна – искал выход. Нкои тоже какого-то хрена был здесь. Свитый кольцами, как и всегда, выжидал исхода всего этого светопреставления в дальнем углу. Одна только гжея испуганно держалась за свой постамент, как за надувной спасательный плот посреди разыгравшейся бури.
Храм мой рушился. Я терял власть над собой и над ним. Я истончался. Растворялся. И постаменты… На них больше не было светового ограждения! Ничто уже не удерживало мои сущности.
