– Была выродком, – дед глянул вдаль, поверх приземистых домов в пышных снеговых шапках. – Её мать пришла из Азии, была сильна и красива, как… – он вдруг повернулся ко мне. – Ты любил Елену? Тогда ты пойме, насколько была красива моя Нонго. И дочь наша была красива. Я-то знал, что она красива, Котя!.. Но объяснить это людям не суме!.. Мы не выстояли… Я… остался один.
– И поэтому ты приютил Иго.
Дед кивнул. Несмело, как бы даже сомневаясь в чём-то…
– Внутри моей усадьбы меня не увиде никто. В целом мире не увиде. Домовой, мой старый друже, скрывает меня от любого взора, даже самого острого, пока я здесь. Я долго ждал, Котенька. Её ждал, – дед кивнул в сторону деревни, откуда морозный воздух доносил такие отчётливые визги и крики, словно дети играли прямо тут, под тыном. – Тебя ждал. Я дождался, понимаешь?.. Я теперь не один. Теперь може и… пожить ещё.
Он достал перемотанный изолентой смартфон и уткнулся в него, а я больше не заговаривал. Что-что, а боль где-то под сердцем, когда и не вдохнуть толком, долгое время была моей собутыльницей… Я его понимал, поэтому просто колол дрова и продумывал план дальнейших действий.
Дети кубарем скатились с горы, визжа и улюлюкая. Как ни пытался я, а разглядеть среди них Иго не получалось. Она бегала так же, как и другие дети. Тоже кричала и смеялась. Неслась наверх, чтобы опять скатиться, и спотыкалась, как и они, ныряя горячим лицом белый снег. Была в такой же шапке по самые глаза и заиндевелом шарфе во всё лицо. Иго, выродок, ничем не отличалась от обычных человеческих детей…
– Сегодня она ляже спать, – дед оторвался от своей отдушины в синей изоленте. – И мне страшно, Котя.
– Почему?
– А как будто всё это уже было. Понимае? – он посмотрел куда-то сквозь меня. – Не так даже сказал… Как будто в прошлый раз всё так и было! Я боюсь её взросления, малец. Пока она маленькая, я шапку ей надел да по попе дал – чтоб не снимала. Поди, дай ей по попе, когда она вырастет. Другие дети легко её забывае. Каждый раз, когда она ложиться спать, друзья её забывае, и это хорошо, Котенька. Она просыпается на три-четыре года старше, и снова знакомится, но уже со старшими братьями-сёстрами тех, с кем с горки недавно каталася. Потом будут ещё старше дети. После и не дети вовсе. А потом… Я не хочу потерять Иго, как потерял свою…
Он пожевал недосказанное и сплюнул. Черты лица погрубели, морщины стали почти чёрными, старчески нависшие веки мелко задрожали. Сосны вдруг ожили и испуганно зашептались, где-то у реки раздался громкий треск старой, отжившей своё ветлы. Китайский смартфон в морщинистых руках деда только и успел жалобно пискнуть – хрустнул и потух.
– Ну вот… Котя, там, в Азии-то, може, купишь старику новый? – вымученно улыбнулся дед, и я кивнул. – Вот и ладненько. Пока Иго играе, мы о деле поговорим, чаю попьём. Тебе понравился чай? Сам собирал. Ещё когда мог.
Мне предстояло изучать окружающую действительность заново. Это всегда сложнее, чем просто познавать мир, ведь нужно выкорчевать старые убеждения и наложить на кровоточащие раны сознания пластыри новой истины, которые оно порой наотрез отказывается принимать. Всё это совершенно точно не была никакая не компьютерная симуляция, реальность наша была вполне реальной. И слова деда тому служили отличным подтверждением.
– Начнём? – едва мы оказались в тепле и уселись за стол, спросил я.
– Ты на меня особо-то не надейся, малец, – смачно, на всю гостиную, отхлебнул чаю дед. – Я старый. Я забываю многое. Да и не забывал бы – время не моё уже.
– Хочешь сказать, что в твоё время не было никаких «рангов» и «ступеней»?
– Не-а, – мотнул белой головой дед. – На то Игра и Извечная, малец, что она изменчива. Она велась, когда люди камнями ещё бросались. Велась, когда в дело пошёл порох. Ядрёная мощь у людей, – он потряс треснувшим смартфоном, как проповедник Библией, – появилась, а она никуда не делась. Она всё переживе, малец. Меня. Тебя. Таланты и шкалы всякие в твоём храме – не предел. Скоро и храма-то, наверное, не буде никакого в головах ловчих!
– А что будет вместо него?
– Не знаю. Точно знаю одно: никуда не денется только кромешное истребление друг дружки…
Как-то холодно стало от этих слов деда, но я не унимался:
– А кто её ведёт-то? Кто за всем стоит? Кому нужно уничтожение одной культуры другими?
Он посмотрел на меня, как на дитя неразумное. Мол, ну говорил же: не надейся особо. Я терпеливо выдохнул. Так вот запросто принять новые элементы действительности не получалось: мозг протестовал, брыкался.
– Я своё отвоевал уже. Систему одолеть попытался. Её, как видишь, не поломать. Може, ты?..
– Може и я… – не зло передразнил я, и мы ещё долго молча наслаждались удивительно вкусным настоем трав, который дед упорно именовал «чаем».
