– Нет, ни шагу из пролеска. Дорогу на словах объяснишь, как деревню обойти – и мигом назад! – строго сказал дед и добавил, глядя на меня: – Всё, время тебе покинуть нас. И постарайся вернуться, малец. Не дай лиху себя угробить.
Бар, ставший в последнее время вторым домом, встретил меня привычной для этого времени суток картиной. Где-то шаркала по полу уборщица, негромко бубнил телевизор, а от стойки, за которой хозяин и одновременно бармен чуть ли не жил, словно бы в «Дне сурка», отошёл и направился к выходу очередной переговорщик от не очень понятливых, но очень настойчивых застройщиков. Одноэтажный бар в исторической части Питера – слишком жирный кусок, чтобы не попытаться его захапать.
Друг, несмотря на наверняка испорченное этим визитом настроение, встретил меня улыбкой в глазах, которую, впрочем, тут же сменил беспокойством:
– Ты точно в порядке? Ты какой-то… другой.
Митрич всё так же бубнил в «моржовые усы», а из рук не выпускал протёртый уже до невозможности дежурный стакан, который никому и никогда не ставил на стол. Видимо, нервничал. Я видел старого друга всего несколько дней назад, но казалось, будто прошла целая жизнь.
– Да всё хорошо, Митрич. К врачу ходил. Вот, на обезболивающих, но без костылька. Медленно, коряво, зато сам.
– М, – стакан издавал жалобное «гжм-гжм-гжм». – Я думал. Тебя эта. Ну. Помнишь?.. – я кивнул. – Странная она, Кость. Ты б с ней того. Не надо.
Порою он был ну просто архи-косноязычен.
– А я и не собираюсь, – заверил я, а сам посмотрел на Митрича.
Повисла неловкая пауза, ведь по телефону я предупреждал, зачем в этот раз заеду. Но он спохватился сам.
– А. Да. Это легко. Сколько надо-то?
– Сколько сможешь. Только я не скажу точно, когда отдам. Но, Митрич, ты ж меня знаешь…
– Знаю. Что с квартирой думаешь? – спросил он, исчезая где-то в подсобке. Он что-то ещё бубнил оттуда, но я не слушал. Моё внимание вдруг привлекла плазма на стене.
«…экологи продолжают работать под Литейным мостом, в то время как сообщения приходят практически со всех концов города, и всюду явление наблюдается под мостами. Большие чёрные пятна на льду похожи на розлив мазута, но, как уверяют в МЧС, недавнее падение в Неву автомобиля ни при чём. В местах бурения для взятия проб специалисты отмечают массовую гибель рыбы…»
– Во. Кость. Я могу занять тебе тысяч… – появившийся из подсобки Митрич пошевелил усами, держа в руках банковскую карту. – Сто. Сойдёт? Не помню точно, сколько здесь. Я ремонт хотел. Начать. Да тебе нужнее. Ремонт-то. Только ты это…
– Не-не, ты ж меня знаешь, Митрич. Если сказал: не пью, значит – не пью больше. Спасибо тебе. Была б Лена, поцеловала б тебя. А так…
Я перегнулся через стойку, пожал руку и обнял его.
– Натворили. Видал? – указал он в телевизор, резко сменив тему.
Я-то как раз видел. Взгляда отвести не мог, потому как прекрасно помнил и лысого, и что Литейный в его плевковом турне был первым и последним мостом одновременно. Интересно, ведь упоминал о ритуале… О том, что круг замкнут, или что-то в этом роде…
– Кость.
– Да, Митрич, ты не переживай… – немного рассеянно говорил я, убирая карту во внутренний карман.
– Наркоман этот. Который тогда тебя искал.
– Да их теперь таких… – я не договорил, поняв, наконец, что Митрич усиленно показывает мне на кого-то взглядом.
– Константин Родин?
Сногсшибательным бывает запах – перегара, например, или духов. Внешность бывает такой, это дело обычное. Но вот чтобы акцент… Немец был в чёрном длинном пальто, которое, судя по всему, отобрал у самого Нео, и в лёгкой чёрной же шляпе с серой полосой. На улице вовсю валил снег, и он прошёл вглубь пустующего бара даже не отряхнувшись, прямо в верхней одежде.
– Он самый, – кивнул я и развернулся, готовый ко всякому. Если и этот руки отрастить надумает, Митрич в стороне не останется. У него под стойкой бывавшая не в одной стычке бита.
– Прелестно! – просиял немец и, протянув пятерню, каркнул: – Рихтер. Ганс Рихтер.
Рука его была сухая, холодная, точно из могилы торчащая. Я поёжился и неосознанно обтёр свою ладонь о штанину. Лицо гостя было вытянутым и неподвижным, как маска, а когда он говорил, создавалось впечатление, что передо мной чревовещатель: губы едва размыкались.
– Будет позволено? – указал он на ближайший столик, и Митрич неуверенно кивнул.
Мы сели. Ганс, не прекращая тянуть улыбку-ниточку, снял заснеженную шляпу и аккуратненько устроил её на углу стола. Едва он сделал это, белые кристаллики на ней начали медленно таять.
– Я хочу сделать вам предложение, Константин, от которого вы не откажетесь, – самонадеянно начал он. – Какова ваша информированность относительно Игры Извечной?
Я раскрыл было рот, но Ганс остановил меня жестом – всё, мол, этого достаточно.
