Но, кроме того, я реально испугался. Меня поразило, каким детским оказалось это чувство беспомощности перед болезнью.
На застиранных простынях, как будто на своем будущем саване, лежала крошечная старушка, похожая на высушенного на солнце ребенка или типа того. Она казалась малюсеньким кусочком кураги. Кожа истончилась, на ней краснели целые созвездия, а то и млечные пути красных сосудов. Черты лица у бабуси заострились, как у трупа, челюсть ходила ходуном, а когда она раскрыла рот, я увидел, что бабка истерла себе все зубы.
Рядом стоял столик, на котором громоздились лекарства, графин с водой, чашка с пластиковой трубочкой из "Макдональдса", остатки перетертого морковного пюре в глубокой мисочке. Саша заботилась о ней, как могла, но насколько этого было мало.
И насколько унизительным стало существование бабульки из-под которой надо было выносить горшки с дерьмом, которую можно было поить только через трубочку.
Я думал, что раковые больные только лежат и лупают желтушными глазами, но бабка Саши наоборот никак не могла успокоиться, ее гнуло, она ворочалась, открывала и закрывала рот, мотала головой во все стороны.
Саша прикрыла глаза рукой, словно от солнца. Я сказал:
— Ого. А что у нее за рак?
— Желудок. Но сейчас уже пошли метастазы.
И не верилось даже, что эта бедная бабулька когда-либо не страдала от боли. Иногда бывает, что человек от этой правды закрывается, ну, я имею в виду от последней правды о том, как мы умираем. Но я тогда не закрылся, не знаю, как так получилось.
Я как-то даже наоборот впустил в себя знание о том, что это было человеческое существо, когда-то маленькая девочка, потом молодая девушка, потом зрелая женщина и степенная бабушка и вот — полумертвая старушка. Это было страдающее человеческое существо, и мне стало ее ужасно жалко.
Я с трудом заставил себя подойти к ней.
— Как ее зовут?
— Римма Ивановна, — сказала Саша.
— Римма Ивановна, — повторил я. — Красивое имя.
Когда-то оно было дано маленькому сверточку с розовым бантиком на нем. А теперь оно доживало свои последние месяцы вместе с обладательницей. Между этими двумя точками уместилась долгая и, наверное, не пустоцветная жизнь.
Римма Ивановна тяжело и хрипло стонала, вот прямо так, как будто ее ебали, у меня даже уши запылали от одной такой мысли. Глаза у нее были закрыты, она не осознавала, где находится.
Вот он, подумал я, ад при жизни.
Я принялся готовить ей дозу. В тот момент я совершенно не боялся ее убить. Если бы доза случайно получилась золотой, это стало бы лучшим убийством в моей жизни. Но все-таки я старался рассчитать все правильно, потому что моя жизнь-то продолжалась, и я хотел впечатлить Сашу.
Когда-то и Римму Ивановну, должно быть, кто-то очень впечатлил. Родился же у нее Сашин отец или, может, Сашина мать.
Пока я разогревал раствор, Саша стояла у меня над душой.
— Она такая хорошая. Доктор математических наук. В детстве мы вместе читали книги, страницу она, страницу я, друг другу. И она делала самый вкусный кофе, и мне всегда наливала, хотя мама запрещала, и он был таким крепким. Мне никогда не давалась математика, и она много занималась со мной, но никогда не говорила, что я глупая. У нее был пудель, умер пару лет назад. Его звали Артемон.
Все эти факты сыпались на меня, как удары сердца. Видимо, Саша полагала, что я буду с ее бабушкой ласковее и милосерднее, если немножко ближе узнаю ее как человека.
Я наполнил шприц, взял Римму Ивановну за слабую, очень твердую от напряжения руку. Она приоткрыла полуслепые от боли глаза.
— Шурочка!
Саша положила руку ей на голову ласковым, нежным движением. Таким, какого я от нее и хотел.
— Тихо, бабушка, тихо, — сказала она, а я ввел иглу в исколотую, запортаченную вену.
— Сейчас будет очень хорошо, — сказал я как можно ласковее. В любом случае.
Саша сильнее прижала руку к ее лбу, закрыла глаза, закусила до белизны губу. А я смотрел, у меня хватало на это смелости.
Не моя же бабушка.
Некоторое время ничего не происходило, а потом старушкино лицо расслабилось как-то в один момент, я даже решил — откинулась бабулька, но жилка на ее шее упрямо билась, и Римма Ивановна жила. Она выдохнула сквозь зубы, тихонько застонала, но это был стон облегчения. Она даже показалась мне моложе. Я вдруг спросил:
— Сколько ей лет?
— Семьдесят пять.
Выглядела она на все девяносто пять еще минуту назад.
Голова ее качнулась на подушке, и Римма Ивановна вся обмякла. Думаю, кайфа она никакого не получала. Вернее, главный кайф был в избавлении от боли и сознания.
Я сказал:
— Чудо, а?
Саша погладила Римму Ивановну по совершенно седым волосам. В уголках сморщенных старушечьих глаз были слезы.
Наверное, одна из лучших вещей, которую я в жизни сделал. Ну, мне так кажется.
Можно было, конечно, оплатить ей лечение за границей, но там не было шансов, во всяком случае, так говорила Саша. В медкарту я не заглядывал.
Саша заплакала.
— Шурочка, — сказала Римма Ивановна одними губами. Она явно не понимала, где находится, но откликалась на Сашин голос.
Саша подошла ко мне и сказала:
— Спасибо вам. Я очень благодарна. Не знаю даже, как объяснить, насколько.
