Каспар склонил голову в издевательском поклоне, бросив взгляд за спину, где все больше разгоралось зарево пожара.
– Само собой. Признайся, ведь ты некоторое время действительно был уверен, что имеешь дело со стригом, а? – Пивовар легонько ткнул его кулаком в сломанное ребро, и Курт задохнулся, невольно схватившись за бок ладонями. – Был?
Он не ответил, дыша тяжело и с хрипом, глядя на все более темнеющий от дыма потолок и уже ощущая запах горящего дерева и раскаленного камня, доносящийся снизу.
– Был, – сам себе отозвался тот, с интересом наблюдая за его лицом. – Рассказать, как я это сделал?
– Нет… – вяло прошептал он.
Теперь Курт понял это и сам: поскольку никаких следов ремней или чего-то подобного на телах не было, объяснение только одно – все то же знаменитое пиво. Может, Каспар даже не стал тратить свои силы на то, чтобы
– Ты… – говорить было все труднее; голова кружилась, и собственный голос отдавался в ней, как в пустом кувшине – гулко, громко. – Ты задумал это… услышав рассказ Шульца?..
– Да… – Каспар склонил набок голову, глядя на него с каким-то новым интересом, и усмехнулся. – Знаешь, я тоже хочу кое-что спросить; когда еще представится такой случай. Меня вот что забавляет: неужели сейчас, когда вот-вот умрешь, тебя действительно интересуют все эти подробности? Зная, что никому никогда не сможешь этого рассказать, что все мои тайны умрут вместе с тобой, ты правда хочешь знать их? Почему? Любопытство? Просто любопытство?.. – Он подождал ответа, но Курт молчал, глядя мимо него, в затягивающийся дымом потолок; пожав плечами, Каспар отмахнулся: – Ну да неважно… Что ж, майстер инквизитор, думаю, мне пора. Позвольте забрать мою собственность…
Стрелки он вырвал из ран резко, одним движением, и в уже онемевшем было теле вновь взорвалась пронзительная боль; хрипло вскрикнув, Курт закашлялся, поперхнувшись кровью в горле. Пивовар поднялся, убирая оружие, и огляделся вокруг.
– Как по-твоему, – спросил он скептически, – успеет все прогореть до приезда твоих приятелей? Что-то маловато огня, мне кажется.
Он быстрым шагом двинулся прочь; Курт увидел, как, подойдя к освещенной пламенем лестнице, Каспар легко, будто пустую, опрокинул вниз стоящую у прохода бочку. Та загремела по ступенькам, раскалываясь и разлетаясь крупными щепками, в воздухе запахло смолой, и с лестницы полыхнуло. Отскочив, Каспар тем же быстрым шагом вернулся к Курту, оглянулся.
– Вот теперь похоже на дело, – сообщил он доверительно. – Но не помешало бы еще кое-что.
Он снял со стены факел, помешкал, глядя в пламя, и, распахнув дверь в двух шагах от них, швырнул его внутрь комнаты. Несколько секунд он стоял неподвижно и молча, упираясь ладонями в косяк, а потом вдруг медленно произнес:
– Ты знаешь, сколько народов и племен приносят жертвы огню? Вода – она способна противостоять пламени и почти равна ему по силе, но никто… или почти никто… не приносит жертв, топя их. Наши предки, отправляя своих умерших воинов на плоту по реке, посылали вслед горящие стрелы. И твои братья – уж они-то знают, что делают, когда обращают в пепел мне подобных… – Он обернулся, и на его лице заплясали отблески разгорающегося в комнате пожара. – Огонь, майстер инквизитор, это самая мощная сила на земле. В нем есть что-то от бога; может, он и сам бог, снизошедший к нам? Ты никогда не думал об этом?
Курт молчал, глядя на горящую лестницу, на проем двери, откуда уже доносилось потрескивание занимающегося дерева и тянуло дымом; Каспар прошагал к другому факелу и, взяв его в руку, остановился.
– Любой обряд жертвоприношения кажется мне чем-то фальшивым в сравнении с преданием огню, – продолжил он тихо, – все это лживо. Это невидимо, говорят нам, но на самом деле просто ничего нет. А огонь забирает жертву зримо, забирает сам, все до последней косточки, если поддержать его пищей. Он живой, как и положено богу. И он никому не служит, с одинаковой беспощадностью, а может, и милосердием, принимая всех – праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь… Есть ли в этом мире хоть что-то способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь, майстер инквизитор?
Пинком растворив еще одну дверь, Каспар широким движением бросил факел в комнату и, замерев на пороге, запрокинул голову, прикрыв глаза и глубоко, с наслаждением, вобрав в себя воздух, словно вдохнул какой-то одному ему слышимый аромат.
–
