– Корабелю дашь – дык и разговору нет, княже, – подбоченился он.
– Сабли нет, есть рогатина, – огласил я список.
– Та хоть дрючок, лишь бы острый был, – осклабился он снова.
– А в плен-то ты как попал, такой шустрый да умелый?
Тут парень немного смутился, но врать не стал:
– Та мы, добрый человек, на Анатолию ходили на чаечке малость тутейших за зипун пощипать, так я тама на бабе попалился, – рассказывал он со смешочками типа «ну дык вышло так». – Зашли мы ночью в бухту шепотом, весла тряпками обмотав. Село бусурманское усе дрыхло без задних ног, даже собаки не брехали. Пока хлопцы их добро на лодки таскали, я знойненьку таку бабенку найшов, та и в кусты ее завалил – мыслил, успею… Не успел. С нее меня басурмане и сняли. У нее меж ног оказалось так узенько-узенько, а мой струмент, ты сам его видал, – с мисячного порося буде. Тока разобрался и вдул, тут меня агаряне и повязали, тепленького. А казаки уси сплыли вже. С зипунами. А меня связали и в кутю к баранам покидали, як куль, но даже не катували. Правда, и исти не дали. На третий день жиду продали. Тот меня в Истамбул на шебеке свез и там перепродал на галеру. Потом и на другую перепродали. Потом уже на эту. Пять рокив, считай, как все гребу и гребу. Конца-краю этим волнам не вижу. Вот те крест.
И перекрестился по-православному.
Окружающие нашу беседу не понимали. Кроме Микала, который, сложившись пополам от смеха, упал на палубу, закатился под фальшборт и страдальчески там икал, дрыгая ногами. Смеяться по-человечески, даже ржать, он уже не мог.
– Что он с меня смеется, княже? – обиделся казак.
– Да он такой же ходок по бабам, как и ты, – ответил я ему. – А смеется, потому что представил, что это не тебя, а его за задницу с бабы повязали. Я вот что хотел спросить: служить мне будешь? Дом твой далече отсюда будет…
– Не во гнев тебе буде сказано, не буду. Домой пийду, княже, в Полтаву. Дюже соскучился. А что далече отсель, мне то не боязно. Ты мне только корабелю дай и пару монет на хлиб с салом.
– А звать-то тебя как? – восхитился я этим экземпляром.
– Меня-то? – почесал он пятерней бритый затылок, будто припоминая собственное имя. – Мамай. Грицком крестили.
– Мамай, говоришь, казаче? – усмехнулся я.
– Та у нас уси в роду Мамаи. Набольшие наши только стали по-литовски Глинскими князьями зваться. Им великий князь местечко Глину в удел дал. А Полтава-то – наш родовой город.
– А тот Мамай, что Москву воевать сто лет назад ходил, кто тебе?
– Это хан-то ордынский, который Кият Мамай?
Я кивнул в подтверждение.
– Родней он нашей будет. Предок у нас общий. У всех Мамаев.
– Хорошо. Об этом попозже поговорим. За кувшинчиком вина.
Дзапар довольно осклабился, выражая полную готовность употребить кувшинчик. Для начала…
Микалу вообще не надо отдавать приказаний. Все сам чует, что нужно. Вырос из-под палубы, и с ним – сержант. Потом и стрелки объявились с рогатинами в охапках, которыми они и оделили бывших узников совести.
– А где этот сиреневый амазон? – спросил мой раб, подтаскивая страхолюдную секиру скоттского барона.
– Он в гальюне мается. Обожрался непривычной еды, вот и пробило его, – засмеялся молодой кастилец.
– Это ему притащили такой маленький топорик? – попробовал я пошутить.
– А что? В самый раз под его лапу будет, – уверенно заявил Микал, оглаживая секиру, – остальным даже поднять это чудовище будет сложно.
Кинг-Конг, прибежавший под наш хохот из гальюна, с ходу бухнулся передо мной на колени и что-то активно залопотал, стуча лбом о палубу.
Я беспомощно посмотрел на кастильцев.
Дон Хуан что-то спросил у него.
Здоровенный негр ему ответил, не вставая с колен, только выпрямившись. А он действительно был здоровенным не только по саженному росту; руки у него в бицепсе – ого-го-го… чемпион по армрестлингу. «Руки как ноги, ноги как брусья». Грудные мышцы лежали мощными плитами, на животе четким рельефом выделялись «кубики» под черной кожей с оттенком баклажановой шкурки. Лицо у него было слегка вытянутое и неожиданно скуластое. Лоб высокий. Нос прямой длинный, хотя и с большими ноздрями, но не вывернутыми, а вполне себе нормальными. Подбородка не видно из-за курчавой бородки. Глаза карие, белки с легкой желтизной, которой совсем нет у амхарцев.
– Он говорит, ваше высочество, что отныне и навсегда он ваш раб. И единственное его желание – это служить вам так, чтобы отдать свою жизнь за вашу.
– Но он волен уехать домой, – сказал я.
Дон Хуан перебросился несколькими фразами с Кинг-Конгом и пересказал мне по-кастильски:
– Он говорит, что у него больше нет дома. Его дом разрушен врагами, которые захватили их всех в плен, чтобы продать португальцам.
– Кто их захватывал?
– Царь Текрура. Он мусульманин и дружит с португальцами. Сначала продавал им своих людей. А теперь соседей захватывает для продажи. У него большое войско из личных рабов.
– Царь? – переспросил я.
– Ну, так можно перевести этот невоспроизводимый на человеческом языке титул, ваше высочество, – помявшись, ответил граф де Базан.
– Как его зовут?
