– Шевальер, как вы смотрите на то, чтобы освежиться купанием в море? Есть тут среди скал уединенная бухта, желательно с песчаным дном?
Аиноа улыбнулась одними уголками губ, как Джоконда, сверкнула черно-фиолетовыми глазами и произнесла:
– Есть предложение лучше этого, сир. Искупаться в водопаде.
Это впечатляло даже больше, чем вся Третьяковская галерея, со всем Лувром – даже вместе взятые.
Всего три краски. Белая, черная и рыжая. Впрочем, рыжей тоже три. Просто рыжая, желто-рыжая и красно-рыжая. Все краски природные: мел, уголь, гематит, охра…
Но какой импресс!
Какие образы!
Какое совершенство линий по их выразительности…
Как точно передано движение в его изменчивости и покое…
Рисунки выполнены размашистыми свободными мазками очень уверенной рукой. Показалось, что мастер, расписавший потолок этой пещеры, учился своему искусству у великих импрессионистов конца девятнадцатого века. Используя столь скудную палитру, неведомый художник седой древности палеолита смог все изобразить в полной мере столь ярко и красочно. А используя к тому же саму фактуру стен и потолка пещеры, их выступы и углубления для дополнительного эффекта объема картины, где-то высвечивая, а где-то и затеняя, он смог столь реалистично воссоздать фактуру звериных шкур, что при трепещущем свете факела казалось, будто эти животные бредут в живом движении. Полный эффект анимации. И ведь не «шкуру» неведомый нам художник воспроизвел, а пластику, до которой дотумкались методом бесконечных проб и ошибок только анималисты двадцатого века.
И еще я заметил одну особенность. Стены и потолок пещеры, прежде чем расписывать, тщательно готовили к этому. Очищали перед экзерсисами в живописи почти до белого состояния камня. И то, что я обозреваю в данный момент, – не спонтанный порыв троглодита, а спланированная монументальная акция.
По силе воздействия это просто «Сикстинская капелла» каменного века, сотворенная троглодитом, не знавшим даже керамики. Только камень, земля и кость.
И мне, агностику, с младых ногтей воспитанному на теории эволюции, Дарвине и Марксе, что умственная деятельность всегда соответствует окружающей ее материальной базе, признание таких высоких художественных способностей у примитивного существа свидетельствует скорее о боговдохновенности происхождения человека, чем о его естественном постепенном и поэтапном становлении. Ибо искусство невозможно без первоначального творческого замысла, который сам по себе также невозможен без высокого интеллектуально-духовного развития самого мастера.
Коровы, больше похожие на бизонов, дикие лошади, кабаны, олени, и… знаки, скорее – символы, значения которых так с ходу не разгадать. Если таковое вообще возможно без очередного «Розеттского камня».
Почти все животные изображены в натуральную величину. Некоторые достигали двух, трех и даже пяти метров. Казалось, они брели, с какой-то потаенной для меня целью, в этом кажущемся мне бесконечным узком подземном зале без сталактитов и сталагмитов.
– Когда это все нарисовали? – нарушил я тишину подземного пространства.
– А я знаю? – ответила Аиноа, отводя факел. – Давно. Так давно, что даже старики не помнят, чтобы их старики помнили, когда это было.
– В этой пещере жили ваши предки?
– В этой пещере никогда никто не жил. Только приходили сюда молиться.
– Молиться?
– Да, молиться. Задолго до того, когда евреи принесли сюда веру в Христа и Святую Вечнодеву Марию.
– Евреи, не римляне? – переспросил я.
– Нет, – твердо ответила девушка. – Римляне на площади ставили статую своего императора и поклонялись ему как богу, но на самом деле верили они только в Митру. Я когда-нибудь покажу тебе пещеру, где легионеры поставили алтарь своему солнечному быку и Митре, который этого быка убивает. Он там и сейчас стоит. Но это дальше на запад, в Гипускоа.
– А где жили люди, которые все это нарисовали? – огляделся я, задрав голову.
– В других пещерах. В горах и сегодня есть еще жилые пещеры, в которых пастухи летом живут вместе со своими отарами. А так… еще в Длинную войну между франками и англами много народа снова вернулось в пещеры – от войны прятались, которая туда-сюда ходила по старой римской дороге.
– Я считал, что баски храбрые и отважные. Вон в Ронсевале даже шарлеманьского Роланда с целым войском франков в тонкий блин раскатали. Только франки потом записали, что били их мавры. Стыдно им было, что раздолбили их в пух и прах какие-то непонятные горцы.
– Зачем отвага, когда ты не воюешь за плату? – уверенно ответила шевальер. – Многие воевали на обеих сторонах и сами по себе. Но семьи свои прятали тут. А давно было то сражение, о котором ты говорил?
– Сотен восемь лет назад. Или семь. Правда, после этого франки все же заняли все долины от Бискайи до Руссильона и назвали их Испанской маркой.
– Откуда ты все это знаешь?
– Мой предок – из первых комесов Шарлеманя. И твой род, по сути, оттуда же.
– Нет, сир. Мы не из пришлых франков. И не из галлов или го́тов. Мы местные. Мы баски. Мой род ведется от брата короля Наварры. Так что вам не будет стыдно за своих бастардов.
