— Да, — ответил Куруфин. — И ведь так и было. Уж не знаю, потому ли, что ему было за это стыдно, потому ли, что действительно было так хорошо, но одно время мы были очень близки. Но я слишком любил его. Слишком. Как и все. Я так хотел видеть его счастливым. Поэтому заставил его думать, что это самый верный способ заставить Финвэ полюбить его больше всех. Я виноват в том, что они сошлись. Может быть, я и виноват в том, что они оба погибли. Не знаю.
— Брось об этом думать, Курво, — отмахнулась Луинэтти. — Что-то мне подсказывает, что и Финвэ, и Феанора погубил не тот, кто слишком много трахался, а тот, кому не дали.
— Тише, дети услышат, — зашипел на неё Куруфин. — Кстати, а где же Рингил?..
Когда они уже ложились спать, Аргон почувствовал, что кто-то тронул его за плечо.
— Аракано… можно к тебе?
— Да, — сонно ответил он и почувствовал, что Гвайрен забрался в его постель. Он лёг, прижавшись к стене и вдруг уткнулся лицом в грудь Аргона.
— Аракано… мне страшно! Очень… Очень!
— Гвайрен, ты что? Почему ты боишься? Ты же здесь, со мной. Даже если ты сделал что-нибудь плохое… я уверен, ты не нарочно и ты наверняка раскаиваешься в этом, правда же?
— Я никому ничего плохого не делал, — простонал Гвайрен, — никому, ничего! Я не хочу больше… — он выдохнул и замолк. — Меня все ненавидят.
— Но Финрод же тебя любил, я так думаю, — сказал Аргон, погладив белокурые волосы Гвайрена. По сравнению с самим Аргоном он казался совсем маленьким и хрупким.
— Да, Финрод меня любил, но его ведь больше нет… и Ородрета… Ородрет тоже, может быть, не так сильно, но любил меня… Ородрет был такой застенчивый, нерешительный, но очень хороший, правда… — Гвайрен отчаянно разрыдался. — У меня никого больше нет. Я… всё, всё из-за меня… Не уходи!..
Аргон молча гладил его по голове и плечам, прижимая к себе. Он не знал, как ещё успокоить друга.
— Гвайрен… ну ладно тебе… Там для нас уже принесли еду к завтраку, на столе у лестницы. Хочешь, поешь сейчас что-нибудь? Может, тебе сыра отрезать или солонины, а?
— Не надо, — всхлипнул Гвайрен. — Ладно… прости… можно я с тобой останусь на ночь?
— Конечно.
— Спасибо… давай я завтра схожу на базар и куплю тебе груш… ты же любишь сыр с грушами… — Гвайрен ещё что-то тихо, сонно пробормотал и затих.
Аргон похолодел. Откуда он знает? Он ему точно этого не говорил.
Аргон вырос таким высоким очень рано; уже лет в пятнадцать он был выше Тургона и замечал, что в его присутствии другие иногда чувствуют себя неловко. Он ни с кем (кроме братьев и кузенов) не заговаривал первым и очень не любил говорить о своих предпочтениях — даже в гостях у родных. О том, что ему нравится или не нравится, знали только братья, сестра и родители.
Аргон не мог заснуть. Шум моря, который раньше казался ему таким ласковым, теперь наводил ужас: он словно слышал в нём жалобные, тихие голоса, которые словно шептали: «всё… всё… всё кончено…». Он вспомнил, как Маглор рассказывал ему о том, как у него на глазах тонули друзья и родичи, вспомнил бедного Амраса и как при нём рыжие близнецы перебрасывали Сильмарилл из рук в руки…
Наконец, он на мгновение забылся, но во сне печальные голоса стали звучать уже не снаружи, а внутри, в его сердце, в его душе. Аргон проснулся со слезами на глазах — и не он один.
Аракано…
Я прошу…
Пожалей его… он совсем один… укрой его, защити… умоляю тебя…
Не надо было его отпускать… но разве можно было знать? Не отдавай его! Не отдавай! Ни за что!
Никому!
И прости меня…
Простите меня все…
Прости меня, пожалуйста… брат…
Разве я мог знать, что всё так обернётся. Разве я мог знать, что игра превратится в кошмар.
Разве я мог знать, что это такое.
Я не знаю, что это, — снег или пепел на моих ладонях.
Он не тает. Он остаётся на моих ресницах.
Мне кажется, что ты в лихорадке. И я тоже.
Сердце? Глаза? Кости? Что это такое? О чём ты говоришь? Что тебе нужно?
Если бы я смог коснуться тебя, может быть, моё тело смогло бы утолить твою жажду.
На моём мече нет крови.
В тебе больше нет крови.
В чёрном затоне у самого берега закрутилась вода, взрывая песок; яростные, тугие струи вздымали вверх и крутили тяжёлые камни, ломали раковины. Почти невидимое, злое зелёно-лиловое сияние пронзило воду внезапной болью. Взметнулось облако пловучих, чёрно-зелёных волос, и в прозрачной пене появилась гибкая фигура Оссэ, яростного господина морей.
Старая ива уходила корнями в воду, тонкие кружевные ветви тонули в волнах, и нежные листья на их кончиках превращались в мёртвые, склизкие ошмётки. Из ветвей, от коры ивы шёл тёмный дух растительного разложения: там пахло мхом, гнилой кожей, тухлой рыбой и улитками. Где-то из-за трёх стволов старого дерева послышался голос — ласковый, улыбчивый, весь какой-то мягкий и сладкий.
— Оссэ, мне нужна твоя помощь.
— Сейчас?
— Чем скорее, тем лучше.
— Я не уверен: мой повелитель Ульмо сейчас гневается из-за того, что происходит в Средиземье: я боюсь вмешиваться.
