После Битвы Внезапного пламени она пропала; зимой, когда валил снег, он надеялся и напрасно ждал, что сейчас, как раньше, когда снег заметает все следы, она проберётся к тому месту, где он стоял на страже и оставит записку. Потом она появилась снова, и они встретились ещё несколько раз; из разговоров с ней он понял, что её родичи готовятся дать бой Морготу.
Страж попросил Тингола отпустить его, чтобы встать в ряды армии нолдорских королей, но тот отказал.
— Ты последний из кинн-лаи, — с сожалением сказал Тингол. — Если я сам уйду из жизни и встречу твоих родных или в чертогах Мандоса, или после перерождения — что я им скажу? Что я скажу вашему королю Нурвэ, твоей матери, твоему отцу? Что я виновен в окончательной гибели вашего рода? Все наладится… — Тингол хотел было назвать его по имени — но королю оно не нравилось, как и многим другим синдар. Страж к этому привык и не обижался. — Все будет хорошо, ты найдёшь себе жену и…
— Да я ведь… — ответил страж и осёкся. Объяснять было бесполезно. Он повернулся и выбежал из тронного зала.
Когда новости о катастрофе в Битве Бессчётных слёз дошли до Дориата, он потерял надежду.
Тысячи погибших и попавших в плен нолдор, и среди них — одно бесконечно любимое существо, — а он даже не знает, как она выглядит…
Он даже не может, как принцесса Лютиэн, отправиться искать её — он не знает, как её зовут.
Её брат наверняка мёртв, и даже если он жив, знал ли он о том, что у сестры был любимый, который её ждал?
Когда почти через три месяца он увидел записку «приходи», ему показалось, что он сейчас сойдёт с ума. Он сжимал её в объятиях, ласкал, безостановочно целовал и только когда она чуть слышно застонала, заметил: у неё перевязана рука; гладкий, шёлковый бок, по которому он так любил проводить пальцами, тоже был затянут бинтами.
— Ты ранена?! Ты воевала? — воскликнул он.
— Мы все воюем, — ответила она. В её голосе явно слышалось осуждение в адрес Тингола и других дориатрим.
— Но ты… неужели твой брат не мог освободить тебя от этого? Другие нолдор? Неужели они считают правильным, что женщина вынуждена браться за оружие? Если бы я мог…
Она вздохнула.
— Понимаешь… другие… они не знают, что я женщина. И не должны знать. Отец… у него были свои причины на то, чтобы воспитать меня, как мальчика. Кроме брата, здесь никто не знает. Я не могу… не могу ещё и поэтому.
Он крепко её обнял, прижал к себе; потом почувствовал, что она плачет.
— Ну почему я такая идиотка, — сказала она, всхлипывая, — почему я такая доверчивая? Почему я… — Карантир мог думать о себе, как о женщине, только в присутствии возлюбленного.
Карантир не мог рассказать любимому о случившемся; он не мог рассказывать о том, как люди, которым он поверил, которых он считал своими друзьями, предали их, перейдя на сторону Моргота. Да, он своими руками убил их вождя Ульфанга, но стало ли от этого легче? Все эти недели он заботился о братьях; даже после чудовищной катастрофы благодаря его бережливости и расчётливости у него всё-таки оставалось больше всего средств; он находил жильё, ночлег, одежду; искал врачей, доставал лекарства, заботился о Маэдросе и Амроде, которые были ранены тяжелее всех, хотя его собственные ранения были ничуть не легче, чем у Маэдроса. А братья стали относиться к нему почти, как к изгою; в их голосах появились пренебрежительные, снисходительные нотки. «Распорядись», «сходи», «подай», «принеси», «сколько можно ждать…». Он знал, что даже за эти два дня отсутствия, которые он не сможет объяснить, его ждут очередные попрёки.
Страж Дориата понял, о чём говорит жена: про предательство Людей он слышал, хотя Тингол и обрывал эти разговоры, ибо, как ему казалось, они бросали тень на его зятя Берена.
— Это не по глупости, — сказал он. — Просто у тебя есть гордость, и ты не можешь себе представить, что у других её нет. Чтобы пойти на предательство, нужно совсем не иметь гордости.
— Да, — ответила она, утирая слёзы. — Не все ведь люди такие. У Халет вот гордость была.
— Жена, — обратился он к ней, не выпуская из объятий, — пожалуйста, скажи, как тебя зовут?
— Не надо, — сказала она, — просто побудь со мной ещё, пожалуйста. У меня сейчас так мало времени…
Прошло ещё несколько лет, и однажды страх потерять её заставил его сделать то, чего никак нельзя было делать. Он должен был узнать, как она выглядит.
Он взял с собой фонарик. Она спала, и он тихо, беззвучно зажёг его. Сначала свет ослепил его, потом он осторожно открыл глаза. Перед ним было то, что он любил больше всего на свете: её обнажённое тело вытянулось перед ним роскошной шёлковой дорожкой, — бок, бёдра, ноги до лодыжек, уже заживший шрам на рёбрах — только один локон угольно-чёрных волос чуть закрывал плечо, остальные рассыпались по его серому плащу. Она вздохнула, чуть повернулась, и он увидел целиком её лицо —
…лицо гордого сына Феанора. Сейчас, вспоминая его, ему казалось таким естественным, что это прекрасное существо на самом деле — девушка, но тогда, при их первой встрече, конечно, он не мог себе такого даже представить.
