Среди моих однокурсниц уже прошел слух о том, что формируется нечто вроде элитного отряда, в который будут набирать особо отличившихся студенток. Я тогда, помнится, пропустила эту информацию мимо ушей, так как не причисляла себя к сливкам «ворошиловки», разве что пошутила насчет джеймс-бондов в мини-юбках.
А теперь оказывается, что я очень даже «им» подхожу. С чего бы это?
И тут до меня дошло.
Неделю назад весь курс подвергали тестированию. И, что самое интересное, тесты были какие-то шизоватые. Например, следовало продолжить начатую линию, выбрать две из восьми фигур, а потом одну зачеркнуть, «перевести» текст, состоящий из бессмысленного набора звуков, так, чтобы получился связный рассказ только на основе фонетических впечатлений и тому подобное.
«Наверное, это что-то для космонавтов», — пошутила моя соседка по комнате.
Именно тогда в моду входили всяческие тесты — от попсовых в еженедельниках до навороченных в пособиях по психологии, и все кому не лень тратили часы, высчитывая свои показатели с карандашом в руках. А когда кто-то спросил, можно ли будет ознакомиться с результатами тестирования, преподаватель пробурчал что-то неопределенное и, аккуратно собрав заполненные нами бланки, засунул их в папку с замком, запирающимся на ключ.
И вот теперь оказывается, что всем отличникам и дочкам самых высоких московских чинов предпочли меня. И только по результатам тестирования! Что же «прочли» во мне такого психологи из разведки, проанализировав результаты этих безумных заданий?
— Женя, — представилась я, улыбнувшись чуть сердечнее, чем положено в таких случаях.
— Дима, — мгновенно выпалил лысеющий седой генерал и тут же смутился своей непосредственности. — То есть… я хотел сказать…
— Можете звать Диму запросто: ваше превосходительство, — съязвил босс.
Гольдштейн неприятно сморщился и, решив, что моя персона лишь служит поводом для насмешек, повернулся к Симбирцеву и сразу взял деловой тон.
— Я охватил оба контингента, к которым принадлежу по службе и национальности. И военные, и евреи в целом поддерживают.
— А чего хотят? — поинтересовался Симбирцев. — Ведь не за красивые же глаза?
Дмитрий Маркович на всякий случай убедился, что цвет глаз Леонида Борисовича действительно не может служить ходовым товаром. Генерал заглянул в глаза Симбирцеву, потом сверил их с моими, задержался на мне взглядом и ответил на вопрос:
— Ремонт в синагоге и библиотеку для училища. То есть наоборот. В ракетном училище — ремонт, в бейт-ха-кнессет — книги.
— Ха-ра-шо, — медленно ответил босс, подсчитывая в уме приблизительную стоимость. — В принципе вопрос решаемый. Даже очень.
Мне показалось, что Леонид Борисович слегка удивлен столь малой платой за свою поддержку на выборах. Он явно был настроен на большее и теперь прикидывал, что стоит за таким поворотом дела.
— Ты обедать завтра приедешь? К двум ко мне, — решил не искушать судьбу Симбирцев — вдруг и правда обойдется ремонтом и закупкой книг. — Там все и обсудим в тесном кругу. Вместе все прикинем и посчитаем. Тебе, как всегда, сухого и побольше?
Гольдштейн с готовностью кивнул. Судя по красным прожилкам на его носу, он был очень даже не прочь. И опять же, судя по пристрастиям, был вынужден перейти с крепких напитков на сухие вина, не ограничивая, впрочем, себя в их количестве.
Обратный путь в машине босс отдыхал. Деловая спесь слетела с него, как шелуха с жареного арахиса, и теперь рядом со мной на сиденье развалился не озабоченный своими выборами в областную думу бизнесмен, не глава акционерного общества «Налим», а человек по имени Леня, немолодой, но еще веселый и не утративший вкуса к жизни.
Симбирцев закинул руки за голову, сцепил пальцы на затылке и мечтательно произнес:
— А ведь мы с Баххом, с Кешкой то есть, во время оно очень даже пошумели. Представляешь, Женя, меня даже из комсомола хотели исключить за моральное разложение. Мы тогда панков слушали. «Секс Пистолз» и все такое. Ничего, обошлось, хотя нервы нашим родичам эти гады все же потрепали. Кешка был неплохим джазистом, сам Козлов его слушал. А потом, как началась вся эта бодяга — куда там джаз… Деньги, дела… Я теперь вот в думу без мыла пролезаю, Кешка всякую хрень для Ксюхи пишет. Как тебе наш Бахх пришелся? Правда, оболтус?
— Бахх показался мне очень собранным деловым человеком, который прекрасно знает, чего хочет, — ответила я, перебрав свои впечатления.
— Вот как? — удивился Симбирцев. — А я всегда его за раздолбая держал. Если кто и деловой, то, по-моему, генерал. Хоть и из евреев, а прочно сидит. Ты много в армии евреев видела?
— Он держится на своей неуверенности, — уточнила я. — По-моему, это козырь Гольдштейна, который он подсознательно пускает в ход. И человек, который с ним разговаривает, чувствует себя неловко именно из-за неординарности совпадения его национальности и чина. Гольдштейн этим пользуется, и, судя по всему, неплохо.
— Оригинальное умозаключение, — лениво потянулся Симбирцев. — Завтра у тебя будет возможность пообщаться еще и с женами моих друзей.
— Друзей? — невзначай переспросила я, но тут же пожалела об этом.
