— В рекламе дело пошло, и я становилась признанной моделью, но мне-то хотелось большего. Я быстро схватила то, что мне нужно было, а что мне нужно, я тогда уже поняла. Снимки мои делались все лучше и лучше, и я начала рассылать их по агентствам и студиям в Голливуде. Один агент позвонил и сказал, что я представляю для него интерес. К тому времени у меня уже было отложено несколько тысяч, так что я снялась и полетела.
— А развелась когда? — спросила Чарлин.
— Тогда же и развелась!
— И что же было в Голливуде?
— А что бывает в Голливуде со всеми? Ты приезжаешь, ты свежачок, и перед тобой расстилают красный ковер. Твой агент добывает для тебя контракты, тебе кажется, что все киностудии сражаются за тебя. Но ты делаешь то, что советует агент, подписываешь контракт по его выбору, сидишь и ждешь. Студии настоящие роли отдают признанным «звездам», а остальные, на контрактах, получают объедки. Не хочешь — вообще ничего не получишь.
Долорес не собиралась рассказывать Чарлин, что ее контракт не был продлен, когда истек его срок.
— Я поняла, что надо сматываться, иначе это просто смерть. Куда сматываться? Нью-Йорк показался мне единственным местом, сюда сходятся все пути. В наши дни добиваться признания надо на международной арене, а из этого города пути ведут всюду, куда хочешь попасть.
— Ты права, — согласилась Чарлин. — Сегодня Нью-Йорк стал пупом земли. Что происходит — происходит здесь. В Голливуде можно сидеть до бесконечности на собственной заднице, разве что тебя заметит кто-то с Бродвея, или из Лондона, или еще откуда. Голливуд ведь больше не делает «звезд».
— В общем, я довольна, что переехала сюда, — заключила Долорес. — У меня такое чувство, что здесь я найду, что мне надо.
— Волнующее чувство.
— Или.
— Все при тебе, Долорес, — сказала Чарлин. — Ты пробьешься. К тому же ты родилась под знаком Льва, а львицы обыкновенно добиваются больших успехов. И Скорпион оказывает на тебя воздействие. Я снимаю перед тобой шляпу. Слушай, может, потопаем? Ангел мой, это было божественно!
Рекс поднял трубку.
— Моя любовь! — сказал он с придыханием.
Сигарднер Сен-Лорэн был его новейшим увлечением. Их любовь длилась уже почти неделю, и Рекс начинал думать, что на сей раз это настоящее чувство. Си тоже так думал.
— Бэби, — стонал он в трубку. — Я так влюблен в тебя! И знаешь, мне кажется, что между нами происходит нечто из ряда вон выходящее. Я читал «Четыре вида любви» Льюиса, и, по-моему, у нас с тобой все четыре: сторге, филия, агапэ и эрос. Этого же почти никогда не бывает — все четыре сразу!
Глаза Рекса искрились, тело напрягалось от желания. Но уже мигали лампочки на других телефонах, и надо было заниматься делами. Дела шли совсем неплохо, дела шли просто хорошо. Еще никогда агентство «Райан-Дэви» не зарабатывало столько денег, рекламщики отдавали ему предпочтение перед всеми другими агентствами в городе, зная, что на «Райан-Дэви» можно положиться и получить наилучших манекенщиц. В этом сезоне у моделей бывало по шесть собеседований на день, шесть дней в неделю, а заказами на коммерческую рекламу они были обеспечены чуть не до конца года.
Кэрри старалась, как можно реже выходить из дома. Она часами сидела без движения, чувствуя себя такой же стылой, как зимняя улица за окном. Ее апатия была защитным средством от нестерпимой боли. Больше не было Мела, больше не было ребенка. Бог с ним, с Мелом. Остался бы ребенок…
Долорес опять уехала. «Мне надо взять себя в руки, — думала Кэрри. — Надо что-то делать, все равно что, все равно с кем».
Она рассеянно взяла со столика почтовую открытку и перечитала ее:
«Тринидад: солнце, синева, секс и испанский аристократ. О чем еще может мечтать девушка? Привет, Долорес».
Зимний Нью-Йорк, шипованные шины и цепи вспахивают мостовые, сейчас уже очень поздно, четвертый час ночи, и за окном — густой шепот снежных хлопьев, подрагивание замерзшей улицы, низкое гудение охолодевших проводов.
Устав от бесплодных размышлений, Кэрри решила принять ванну.
— Стоп! Детка, ты прямо молодец!
Ева подняла голову от туалета, над которым склонялась целый съемочный день. Коленки ныли — спасу нет, болела спина от беспрестанных наклонов, распрямлений и вытягиваний, которых требовала ее роль — роль молодой жены, открывшей для себя достоинства нового средства для чистки ванн и туалетов.
— Закругляемся! — объявил Рон Томпсон, режиссер и продюсер рекламы.
Ева стала собирать свое барахло, Рон удержал ее руку.
— Слушай, давай выпьем вместе в моем личном офисе, а потом уже разойдемся по домам, а? Не знаю, как ты, но мне сейчас выпивка не повредила бы!
Стены личного офиса Рона увешаны дипломами. Ева читала: «Специальная премия: десерты», «Второе место: сладости и закуски», «Золотая пальма: моющие и чистящие средства».
— Тебе нравятся мои Клео?
— Клео?
— Ну, статуэтки! — Рон указал на полку. — Это наш эквивалент голливудских Оскаров.
— Здорово!
Еве казалось лестным, что Рон Томпсон, смуглый и симпатичный победитель всех этих конкурсов, настолько расположился к ней, что пригласил выпить в свой кабинет.
