Снова возвратился к описанию деталей комнаты и начал воспроизводить ссору с сестрой, во время которой он метнул в нее дротик, чуть не выбил ей глаз и настолько обезумел от страха и ярости, что схватил кошку и стал душить ее.
Энди начал сценку достаточно спокойно, но к концу уже орал во всю мочь и скакал по сцене, нелепо размахивая руками.
После перерыва приступили к отрывку из «Над пропастью во ржи», к тому месту инсценировки, в котором Холден Колфилд наблюдает, как парень выдавливает прыщи и замазывает их какой-то беловатой жидкостью.
Выступила еще одна пара — Скотт Лоуренс и Нина Мартин, которые подробно рассказывали потом, как они работали над своими ролями. Нина Мартин, с точки зрения Евы, выглядела как дешевая проститутка — ярко-рыжие крашеные волосы, слишком густо накрашенные ресницы, пестрое куцее платьице и пошлая манера выгибаться при разговоре. А говорила она о том, что не сумела полностью раскрыться в роли, так как у нее проблемы с сексом.
— Тебе что, секс не нравится? — спросил Джон.
— Наоборот, Джон! — воскликнула Нина. — Я просто умираю под каждым мужиком! Я обожаю это дело.
— В чем же, собственно, проблема?
Нина поднесла пальчик ко рту и, несмотря на свою дешевую внешность, на секунду сделалась маленькой девочкой.
— Мне все это слишком уж нравится, Джон, — плаксиво произнесла она. — Мне кажется, это неправильно — так увлекаться сексом. У меня странное ощущение, что радоваться сексу с такой силой нельзя, ты понимаешь меня, Джон?
«Что еще?» — думала Ева, наблюдая, как на сцену выбирается новый актер — Марти Сакс.
Он замер на сцене с несчастным видом, почесывая голову и уставясь в пространство перед собой.
«Входит в роль», — догадалась Ева, много узнавшая за этот день.
— Я, наконец, один, — начал Марти Сакс. — Какой я подлый и ничтожный раб!
Он говорил с чудовищным нью-йоркским акцентом.
Дальше дело не пошло, Джон остановил его и велел начать снова. Марти прочитал ту же строку, и опять Джон остановил его. После третьего раза Джон спросил, что Марти использует как основу.
— Очень интимную вещь.
— Что именно? — не отставал Джон, и Ева увидела, что Марти смертельно побледнел.
— А почему ты вообще выбрал Гамлета? — спрашивал Джон.
— А потому, что Гамлету так же опротивел этот вшивый, сраный, вонючий мир, как мне самому! Не могу я больше терпеть эту дерьмовую жизнь, не могу, и все! Я умереть хочу!
Марти упал в кресло, закрыл лицо руками и громко разрыдался.
— Мне стыдно! Ненавижу себя — как мне стыдно!
Зал мгновенно затих, охваченный общим чувством неловкости, будто все вместе и каждый в отдельности и сочувствовали рыданиям, и стеснялись их.
Джон мягко спросил:
— Отчего тебе стыдно, Марти?
Марти зарылся пальцами в густые волосы и выдавил сквозь стиснутые зубы:
— Оттого, что я так одинок, к чертовой матери! Я никому не нужен, мне плохо, а никому нет дела. Хоть бы я в дерьме утонул — все равно никому нет дела! А я прямо подыхаю от этого, подыхаю от проклятого одиночества, и все равно никому нет дела!
Марти почти кричал:
— Господи, Господь наш на небесах, Господи всемилостивый, хоть ты, к чертовой матери, знаешь, как я одинок?!
— Давай! — крикнул Джон. — Ну! Давай с первой строчки! Быстро!
— Не могу!
— Говорят тебе, давай!
— Не могу, не могу я!
— Пошел! — приказал Джон.
Марти автоматически подчинился окрику и, как побитая собака, поплелся на середину сцены.
Запинаясь и сбиваясь, задыхаясь, дергаясь и вытирая слезы, читал Марта монолог.
На сей раз Джон и не думал прерывать его, ибо вопреки дикому нью-йоркскому акценту Марта невозможно было не слушать.
Ева предположила, что, видимо, теперь он думает именно о том, что произносит.
Когда Марти закончил и спустился со сцены, Джон лихо надел набекрень твидовую шляпу и объявил, что на сегодня все. Он направился, было к двери, но, увидев Еву, задержался. Только приблизившись к нему вплотную, Ева осознала, что Джон маленького роста и что бешеная энергия, бившая из него, как из трепещущего мотылька, помешала ей раньше осознать это.
По виду он был сицилийцем, а манера говорить и жестикуляция с самого начала показались Еве знакомыми. Ева почувствовала, что ей легко с этим человеком ее собственного племени и традиций.
— Дам вам что-нибудь совсем простенькое для затравки, — сказал Джон. — Скажем, из «Розовой татуировки». Девственниц всегда легко играть, особенно вначале.
Ева нарочито рассмеялась, стараясь показать, что она человек современный и понимает, что Джон имеет в виду. Но, выходя из театра, она думала: «Ой, если бы Джон знал, если бы эти актеры знали! Им же в голову не придет, что она и вправду девственница! Господи, ну встретить бы, наконец, хоть кого-нибудь! Завертеться в водовороте. Начать новую жизнь».
В ту ночь Ева тихо лежала в постели, прислушиваясь к уличным шумам, доносившимся снизу. Ее глаза понемногу наполнялись слезами, слезы потекли по щекам и закапали на подушку. Подавленные рыдания сотрясали все ее тело.
Ева вспомнила про Марти Сакса, про то, как он разрыдался на глазах у всего класса.
Она понимала его.
