19 сентября. Раздвоенность. С одной стороны, я должна быть довольна, что сейчас поменьше работы, — я же хотела высвободить время и поработать над книгой. С другой стороны, жаль, что так мало собеседований, мое финансовое положение начинает беспокоить меня. Я завязана на четыре коммерческие рекламы — они совершенно готовы, но фирмы их почему-то пока придерживают. Мне бы хотелось создать себе какой-то запас средств, а для этого нужно получать больше потиражных.
Казалось бы, у меня должно быть больше собеседований, или мое лицо уже сделалось привычным, примелькалось? Не начало ли это конца? Я не вижу никаких перемен в своей внешности, но могу ли я доверять собственным оценкам? А что если другие уже видят то, чего пока не замечаю я сама?
Позвонила Чарлин, она говорит, что я не иначе как спятила, если меня беспокоит моя внешность, что я ничуть не переменилась и все еще первенствую, что мой рейтинг даже выше того, чем был до сих пор. Весь фокус, считает она, в том, что бизнес переживает период спада, а я связана с чересчур большим количеством рекламных роликов.
— У нас достаточно предложений для наших моделей, — объясняла Чарлин. — Промышленная реклама, ярмарки, выставки, учебные армейские фильмы и прочее, но все дело в том, что платят меньше, чем платили всегда. На рынке мало денег, и ситуация не улучшается, для агентства этот год — малоприбыльный. Я и не припомню другого такого года. Рекламщики выкручиваются, как могут, — они все чаще ездят на побережье и там подбирают себе съемочный материал, да еще и расходы списываются на деловые интересы. Кое-кто ухитряется снимать рекламу в Европе и вообще не платить никаких потиражных — Европа вне юрисдикции нашей Гильдии.
Что же, наверное, дело действительно не во мне. Хотя все равно заработки мои упали, и банковский счет вот-вот начнет зиять дырами. Ладно, зато я получила возможность сосредоточиться на работе над книгой. Мне кажется, я нашла серьезную тему и твердо намерена довести дело до конца.
Ева впервые переступила порог театральной школы и сильно нервничала по этому поводу. Чего она боялась и чего ожидала, Ева, и сама не знала. В полном неведении она поднялась на третий этаж старого ободранного дома на Шестой авеню.
Сначала ей показалось, что в зале царит совершеннейший мрак, но постепенно глаза привыкали, и она стала различать узкую и длинную выгородку, где тесно стояли штук тридцать стульев. Маленькая сцена с чем-то наподобие трибуны, крохотная комнатка, отделенная от театрального зала. Линялый пурпурный занавес не позволял разглядеть происходящее на сцене. Ева видела только мерцающие красные огоньки нескольких сигарет, слышала приглушенные голоса.
Актеры сидели в благоговейном безмолвии, будто в церкви или на сеансе медитации. Одет народ был довольно небрежно. Когда вечерние занятия начались, эти люди играли роль тихой и почтительной аудитории.
