Она не успела вымолвить ни слова, как он стремительно выхватил нож из портупеи на бедре, бросился вперёд и с размаху вонзил его в правое плечо Дрю. Протащив свою жертву до стены, впечатал в неё, подняв за отвороты куртки. Из груди Дрю рвался вопль, но Крик с наслаждением зажал ей рот другой рукой.
Вопль обернулся стоном, стон перешёл в слёзы. Всхлип нарастал за всхлипом, и Дрю, упёршись руками в грудь убийцы, поняла, что слишком слаба и напугана, чтобы противостоять ему. Она, сломленная смертями друзей за много дней до финала собственной истории, боялась, что он придёт и за ней, но когда именно – вопрос времени. Пытаясь найти любую зацепку своей потенциальной вины, перебрала так много вариантов – там было из чего выбрать, – но задохнулась, когда убийца, стальной хваткой удержавший её у входной двери собственного дома, низко склонился к уху. Дрю ощутила его дыхание:
– Твой единственный вопрос – «почему», я угадал?
Её шелковистые волосы лежали на его предплечьях. Прекрасная и юная, светлая, как солнечный день, Дрю, насаженная на лезвие ножа – почти как бабочка на игле булавки коллекционера, – с тоской смотрела в невыразительное пластиковое лицо маньяка, пытаясь бороться из последних сил. Тщетно! Он навалился всей своей немалой массой. Силы покидали её вместе с пульсирующим потоком крови из свежей раны. Крик, сжав челюсти, с садистским удовольствием медленно провернул в ней лезвие, и Дрю закричала – вновь в его большую ладонь.
– Ты знаешь, что делала много неправильных вещей и была плохой девочкой, – сказал он. – Ты и твоя шайка отморозков, щенячий помёт обеспеченных родителей; люди, которые два года назад довели свою подругу до самоубийства. Ублюдки, ненавидящие тех, кто на вас не похож. Мрази, не погнушавшиеся быстрых денег, закрывшие глаза на преступление. Гниды, недостойные дышать. Один из старых грешков предрешил ваши судьбы. Что ты скажешь в своё оправдание, Дрю Браун?
И он убрал руку от её рта. Тогда Дрю быстро просипела:
– Это была случайность! Мы не хотели. Это была простая шутка. Она не так нас поняла. Мы не хотели, чтобы она сделала это с собой, кто же знал…
– Тот случай меня не касается, – с отвращением сказал Крик. – Я не за него пришёл мстить. Это и многое другое, от чего меня с души воротит – и ваши вечеринки в диком кумаре, и то, что вы делали с другими людьми, и ваше ощущение вседозволенности, и то, как вы изрезали лицо своей подружке в Бангоре шутки ради, и деньги, которыми ваши родители затыкали чужие рты, – всё это дурное начало жизни, не так ли? А ты так юна. И хороша собой. Тихо, девочка, тихо… Не рыпайся, сука.
Тон его стал ласковым. Хватка, напротив, стала жёстче. Он передавил Дрю горло мускулистым предплечьем, подняв её по стене на уровень собственного лица. Девичьи ноги в белых кроссовках отчаянно подрагивали; полупридушенная, Дрю барахталась, прижатая к стенке своего пустого родного дома, который скоро станет её могилой.
– Плевать я хотел на то, как вы гробили свои и чужие жизни, – до тех пор, пока не перешли дорогу мне. Я закрывал на всё глаза, – тон его стал резче и холоднее. – Но всякому терпению приходит конец. Это и стало вашей ошибкой.
Хватая воздух губами, Дрю в отчаянии молотила по его плечам руками, пыталась оцарапать сквозь плотную куртку, впиться ногтями в кожу, сделать хоть что-то, лишь бы высвободиться, – но тщетно. Крик беспощадно продолжил:
– Я долго распинаться не стану, не в моих это привычках, знаешь ли – я джентльмен в своём роде и женщин мучить не люблю. Хотя такая дрянь, как ты, пожалуй, этого заслужила… неплохо было поработать ртом над штучкой депьюти Стивенса? Чего только не сделаешь, чтобы никто не узнал о той аварии, ведь он продолжает тебя шантажировать, верно? А ты, наивная дура, полагаешь, что он обо всём расскажет. Да-а-а… я знаю каждый ваш грешок.
И он тихо рассмеялся.
Глаза у Дрю остекленели. Почти неживая, повисшая в этой железной хватке, она слабо впилась пальцами в предплечье своего убийцы, но продолжала видеть и чувствовать, когда он швырнул её оземь и двумя короткими ударами – в основание черепа и в копчик – обездвижил и парализовал жертву, способную только слабо сипеть от боли, пронзившей позвоночник и занемевшие ноги.
– Я, так уж повелось, страшный эгоист, и за себя, как и за близких своих, готов люто мстить. Беда ваша, скарборцы, в единственном: на откуп мне вы отдадите кого угодно в надежде, что смерть обойдёт вас стороной. Знаешь, мне это кое-что напоминает. Что же? Ах да.
Дрю слабо дрогнула и заскулила, поджав губы.
– В Новом Орлеане был такой маньяк… по кличке Дровосек.
Крик прошёл в сторону и поднял что-то с пола – что именно, Дрю разобрала не сразу: в глазах всё плыло, и сперва она не могла пошевелиться. Лежа на боку, она огромным усилием воли перевернула пламенеющее от боли тело на живот и, подтягиваясь на руках, поползла прочь, к входной двери, оставляя на дощатых половицах широкий алый след, похожий на мазок гигантской кисти титанического художника.
